— Подожди, — вдруг вспомнил я слова Пернатого змея. — Кукулькан сказал, что желает, чтобы мы собрали тела воинов, погибших в бою с нами, и возложили их на жертвенную чашу, тогда он получит кровь их тел. Это даст ему силы на возрождение, так что, нам придётся вернуться обратно. Ты знаешь, как это сделать?

— Да, Юм-Балам, я знаю, как выйти, — Кан Эк почтительно склонил голову, и в его глазах мелькнул тот самый огонь преданности, что зажёг в нём Кукулькан. — Но у нас не осталось патронов, только мачете. И если мы встретим воинов, мы не сможем ничего с ними сделать. А ещё они, скорее всего, уже унесли тела своих воинов, пока мы были здесь.

Я задумался. Пабло, сидевший у стены, переводил взгляд с меня на индейца, пытаясь понять, что ждет дальше. Его рана сильно кровоточила, но он пока справлялся с этим сам.

— Что поделать, Кан, — ответил я после паузы. — Значит, мы нападём на них тайно. И не называй меня Юм-Балам. Называй сеньор Барра, или просто Барра, как ты делал раньше.

Кан Эк кивнул, но в его глазах читалось поистине ослиное упрямство.

— Хорошо, Барра-Юм.

Я скривился, но промолчал. Если я правильно понял «Кукулькана», то пока я не выполню его просьбу, не видать мне от него ни помощи, ни поощрений. Ну что же, пусть так, заодно и проверим, бред это или мистика, а если что-то подтвердится, то тогда перейдём в следующую категорию и начнём плясать от мистики к… впрочем, тогда и станет видно.

Сейчас же придётся вновь идти в бой, как бы этого и не хотелось. Нужно придумать то, от чего индейцы придут в ужас и сбегут, оставив тела своих убитых.

Что же придумать?

Мысли заметались в голове, перебирая варианты. Внезапная атака? Слишком рискованно, ведь нас всего трое, один к тому же тяжело ранен, да ещё и без патронов. Тогда засада? Возможно, но где её устроить? И тут меня осенило.

— Кан Эк, — я повернулся к индейцу. — Ты говорил, что крусоб боятся этого места. Боятся алюксов и духов предков. Так?

— Да, Барра-Юм. Они не заходят сюда без жреца. А жреца больше нет, Пабло отправил его к Кими. Есть Верховный жрец, но он не поведёт за собой воинов, не по чину ему…

— Отлично! — я усмехнулся, и усмешка вышла нехорошей. — Значит, мы сами станем духами. Мы наденем на себя то, что осталось от их мёртвых воинов, их раскраску и амулеты. Затем выйдем к ним из темноты, и они увидят… мёртвых, восставших из пещеры.

Тут очнулся Пабло.

— Ты с ума сошёл, сеньор! Они же убьют нас всех, не задумываясь!

— Не убьют, — отрезал я, — если мы сделаем всё правильно. Темнота, дым факелов, внезапность… Они увидят то, что боятся увидеть. А страх — это лучшее оружие, когда нет патронов. За счёт страха мы сможем победить, иначе умрём, тут ты прав.

Кан Эк посмотрел на меня с новым уважением. В его глазах горел тот самый огонь, который я видел у фанатиков, но сейчас этот огонь был направлен на наше дело.

— Это может сработать, Барра-Юм. Духи мёртвых — самое страшное для простого воина. Даже крусоб боятся их.

— Тогда идём, — я поднялся, чувствуя, как силы возвращаются ко мне. — Показывай дорогу.

Довольно скоро Кан Эк вывел нас к одному из туннелей, что вёл в пещеру, где находился алтарь и где мы приняли ранее бой. Мы затаились в темноте, вслушиваясь в голоса индейцев-крусоб, доносящиеся из зала. Их было немного, может, пятеро, может шестеро. Они переговаривались на своём гортанном языке, и в их голосах чувствовалась неуверенность. Это место пугало их даже сейчас, когда они стояли здесь с факелами.

— Они убирают тела, — прошептал Кан Эк, выглянув из-за выступа. — Тащат их к выходу.

Я кивнул и начал действовать, пользуясь тем, что индейцы как раз отошли далеко в сторону. Недалеко лежали два тела, до которых ещё не успела дойти очередь на вынос. Свет факелов не освещал всю пещеру, а потери индейцы понесли очень большие, да ещё и не сразу собрались хоронить своих воинов. Пока они искали нас, пока собирались, пока решили закончить поиск, в общем, мы пришли вовремя.

Добравшись до убитых воинов, мы быстро сняли с них то, что могло пригодиться. На поясе одного из воинов нашёлся мешочек с краской из чёрной и красной глины, которой они покрывали лица. Амулеты из когтей и зубов имелись на каждом. Головные уборы из перьев только на одном, ничего, разделим их по-братски…

— Раздеваемся, переодеваемся и… Пабло, тебя это тоже касается! Вон ещё один труп лежит, — сказал я шёпотом и указал на ещё одно тело индейца.

Пабло заколебался сначала, но затем сделал то, что я приказывал. Через несколько минут мы выглядели как восставшие мертвецы. Чёрные лица, красные полосы, перья в волосах, и, кажется, вокруг нас появилось какое-то свечение, возможно, что это уже Кукулькан помог, а может, мне это только показалось.

— Выходим, — скомандовал я. — Медленно. Молча. Пусть они увидят нас первыми.

Мы вышли из туннеля. Сначала нас не заметили, но когда факелы в зале осветили нас, все три фигуры, внезапно возникшие из темноты, покрытые чёрной и красной краской, и с лицами, похожими на лики смерти, индейцы замерли. Один из них выронил факел.

— Чак-Кими… — прошептал кто-то.

— Кукулькан! — выкрикнул я имя на языке майя, хриплым, задыхающимся шёпотом, прямо, как зомби. — Кукулькан зовёт вас!

Кан Эк подхватил, завыл, как обезьяна-ревун, и звук этот заметался под сводами пещеры, многократно усиленный эхом. Пабло, поняв замысел, зарычал, как дикий зверь, я же стал издавать невнятное мычание и бессвязное бормотание. В общем, каждый пугал в меру своих знаний и привычек.

Индейцы попятились. Кто-то бросил оружие и побежал к выходу. Остальные, не выдержав, рванули за ним, толкаясь в узком проходе, давя друг друга. Через минуту в зале не осталось никого, кроме нас и груды тел, которые они так и не успели унести.

— Сработало, — выдохнул Пабло, падая на колени.

— Рано радоваться, — оборвал я. — Кан Эк, тащи тела к алтарю. Нам нужно успеть, пока они не пришли в себя и не привели жреца.

Мы втроём, напрягая последние силы, потащили мёртвых воинов к каменной чаше. У алтаря я остановился.

— Что дальше, Барра-Юм? — спросил Кан Эк.

Я вспомнил слова Кукулькана: «Кровь от их тел». Достал мачете и, стараясь не думать о том, что делаю, полоснул по груди ближайшего мертвеца. Тёмная, почти чёрная кровь потекла в каменную чашу.

— Помогайте, — бросил я.

Мы работали молча, быстро, пока чаша не наполнилась до краёв. И в этот момент на краткое мгновение пещеру озарил солнечный, идущий сверху свет. Он лился из совсем небольшого отверстия, которое внезапно открылось после того, как мы наполнили чашу кровью. Воздух задрожал, загустел, и я снова услышал голос.

— Ты сделал это, путешественник. Ты принёс мне кровь врагов. Теперь я с тобой. Навсегда.

Свет погас так же внезапно, как и появился.

— Уходим, — сказал я, чувствуя, как в груди пульсирует новая, неведомая сила. — Теперь точно уходим. Пока они не вернулись.

Мы нырнули обратно в туннель, оставляя за спиной алтарь, кровь и древнюю тайну, свидетелями которой стали. Кан Эк полностью уверился в том, что я посланник Кукулькана. Ну и пусть, так даже лучше. Меньше вопросов, больше доверия и подчинения, и он расскажет об этом другим индейцам. Сейчас в его глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, прикоснувшихся к чему-то большему, чем обычная жизнь. Он шёл впереди, уверенно ступая в темноте, словно теперь сам стал частью этого древнего мира.

Я только головой покачал, понимая, что с ним произошло, и насколько он наивен. Что же, я человек двадцать первого века, и то в моей голове сейчас царит настоящая информационная каша, а что говорить о нём? Отвлёкшись от этой мысли, я внезапно вспомнил о Пабло и посмотрел на несостоявшегося наёмника.

Он двигался как заторможенный. Метис верил и не верил в то, что только что узрел. Призрачный голос, который слышал я, до него не мог долететь. Но того, что он увидел: сноп золотого света, залившего пещеру, дрожь воздуха, само ощущение присутствия чего-то нечеловеческого, для него оказалось более чем достаточно, чтобы почувствовать мистический ужас. Он то и дело крестился, бормотал что-то себе под нос и постоянно оглядывался на алтарь, оставшийся позади, пока мог его видеть.

Сделав требуемое, я успокоился. На душе стало легко, словно тяжёлый камень свалился с плеч, но расслабляться было ещё рано. К тому же я чувствовал, что с моим сознанием всё равно что-то не так. Кажется, это последствия укуса неизвестного животного или даже насекомого, благодаря которому мне в голову пришли столь навязчивые видения. Место укуса ощутимо жгло, не иначе на этом месте образуется тот самый знак, о котором говорил Кукулькан в моём бредовом сне наяву.

Не знаю, что будет, но пока нам нужно оказаться отсюда как можно дальше. А ещё найти еды и воды, и отоспаться. Ко мне постепенно возвращалась инициатива, которую я на время отдал Кан Эку, он стал проводником, а я всего лишь ведомым и заказчиком похода в разведку. Но теперь произошедшее вновь расставило всё по своим местам. Я снова стал тем, кто принимает решения.

Наполнив чашу и собрав брошенное здесь оружие, мы разжились двумя ружьями и десятком патронов к каждому. Третью винтовку я Пабло не отдал, а оставил в одной из ниш, пусть лежит, дожидается нового хозяина. Ему же я вручил свой собственный винчестер, но без патронов. Он же хотел принести его тому, кто его нанял⁈ Вот и пусть несёт! А я посмотрю, что можно сделать дальше с тем, кому он понесет винтовку, если ещё донесёт…

Пабло взял мой винчестер, и в глазах его мелькнуло нечто, то ли облегчение, то ли надежда. Он не понимал, зачем я отдаю ему оружие, но спорить не стал, да и толку со мной спорить? Его раненая рука мешала держать винтовку, и поэтому он закинул её себе за спину.

Закончив со всеми неотложными делами и вновь переодевшись в свою одежду, мы пошли дальше. Кан Эк уверенно повёл нас в один из боковых туннелей. Здесь царила непроглядная темнота. Двигались практически на ощупь, и хотя глаза давно привыкли к этому вечному сумраку, многое оставалось невидимым.

Наверное, если со мной не произошло того, что уже произошло, я бы сильно испугался всего, что попадалось на пути. А попадалось многое. В основном старые, давно истлевшие черепа, отдельно разбросанные кости. Но не только человеческие, хватало звериных, змеиных, и вообще неизвестно чьих останков, которые время превратило в труху, но не смогло стереть окончательно.

Довольно скоро мы вышли в небольшой зал, прошли его, не задерживаясь, и углубились дальше, путешествуя по подземному городу, пока не вышли к небольшому домашнему алтарю. Здесь мы решили передохнуть. Кан Эк присел на корточки у стены, Пабло рухнул на каменный пол, прислонившись спиной к выступу. Я же осматривался, и тут заметил его.

Знак.

Тот самый, о котором говорил Пернатый Змей.

Он был вырезан в камне у основания алтаря, полустёртый, почти незаметный в полумраке, но стоило провести по нему пальцем, и рисунок проступил чётко. Круг, внутри которого переплетались змея и ягуар, а над ними солнце с лучами, расходящимися во все стороны.

— Юм-Балам, — тихо сказал Кан Эк, подходя ближе, ты знаешь этот знак?

— Да, Кан Эк, это знак сокровищ. Надо поискать их здесь.

— Да, мои старики рассказывали, что древние жрецы прятали свои богатства в похожих местах и оставляли возле них определённый знак, может и такой, они все разные, их нелегко увидеть, чтобы никто не нашёл, кроме посвящённых. Ты увидел, Барра-Юм!

— Помоги мне, — не стал я разубеждать его, и начал ощупывать камни вокруг алтаря, нажимая на выступы, пытаясь сдвинуть плиты. Кан Эк присоединился ко мне. Пабло, поняв, что происходит, тоже поднялся.

Через несколько минут одна из плит поддалась. С глухим скрежетом она отошла в сторону, открывая узкую нишу. Оттуда пахнуло сухим, спёртым воздухом: веками здесь не ступала нога человека, да и рука тоже здесь… не шарилась.

Я заглянул внутрь, и у меня перехватило дыхание. Сокровищ оказалось немного, но каждое на вес золота. Буквально.

В глубине ниши, на каменной полке, выложенной истлевшей циновкой, лежали несколько слитков золота — небольших, неровных, отлитых вручную. Они тускло поблёскивали в полумраке, и даже через вековую пыль чувствовалась тяжесть драгоценного металла. Рядом горсть необработанных камней, извлечённых, видимо, из древних копей. Прозрачно-зелёный изумруд, величиной с лесной орех, тускло-красный гранат, янтарный камень, похожий на застывшую смолу, и несколько кусочков бирюзы, какой в этих краях не найти. Я поднёс их к глазам, на первый взгляд камни казались чистыми, без трещин, словно только вчера их извлекли из земли.

Рядом с золотом и камнями лежала маска из нефрита. Не та громоздкая, погребальная маска, что украшает лица мёртвых правителей, а небольшая, размером с ладонь, искусно вырезанная из камня цвета зелёной весенней листвы. Глаза маски были инкрустированы обсидианом, а рот приоткрыт в безмолвном крике. От неё веяло такой древностью, что рука замерла на мгновение, не решаясь прикоснуться.

Рядом с ней стояли три фигурки из полированного чёрного обсидиана. Ягуар, змея и человек с головой орла. Каждая размером не больше мизинца, но выполнены с такой точностью, что на шкуре ягуара можно было разглядеть пятна, а на змеиной чешуе каждый завиток.

Дальше стояли два сосуда из керамики, покрытые росписью, краски которой не потускнели за столетия. На одном были изображены воины с копьями и щитами, на другом — жрецы в головных уборах из перьев кетцаля. Внутри одного из сосудов, прикрытые глиняной крышкой, тускло блеснули ещё несколько мелких камней — гранаты, аметисты, кусочки янтаря. Видимо, жрецы не слишком ценили их, раз сложили в простую посудину.

И, наконец, несколько каменных пластин с вырезанными иероглифами. Их поверхность была покрыта тончайшей резьбой, смысл которой мог прочесть только тот, кто знал язык древних.

— Здесь не всё, — прошептал Кан Эк, проведя рукой по стенкам ниш, — это только часть. Старики говорили, что сокровища разносили по разным тайникам, чтобы никто не мог найти всё сразу.

Я осторожно взял слиток золота. Он был тяжёлым, тёплым на ощупь, словно хранил тепло человеческих рук, державших его много веков назад. На одной стороне угадывались какие-то знаки, стёртые временем.

— Сколько это может стоить? — спросил Пабло, и в голосе его прозвучала алчность, которую он не смог скрыть. Глаза его жадно впились в золото, в камни, в древние фигурки, и я видел, как в его сознании мгновенно промелькнула сотня картин: роскошная жизнь, женщины, власть — всё то, что он мог купить, если бы это стало его.

Я посмотрел на него. Метис тут же опустил глаза, но я успел прочитать в них ту же алчность, что и в голосе. Я усмехнулся. С ним явно надо что-то делать. Проще всего убить, конечно, один выстрел, и все проблемы решены. Но мы не ищем лёгких путей! К тому же, живой Пабло принесёт мне больше пользы, чем мёртвый. Сначала он должен всё рассказать и показать, а уж потом… потом посмотрим. Если не перейдёт на мою сторону, то и терять нечего.

— Пока не продаётся, — сказал я, пряча слиток в мешок. — Золото и камни стоят много денег. А древности — это наша история. И то и другое нам пригодится, когда придёт время. Но тебе-то какое до этого дело, Пабло? Или ты думаешь, что сможешь меня убить и завладеть сокровищами, чтобы затем купить себе асьенду, завести семью и пеонов, и жить припеваючи?

Я замолчал, давая ему время осознать, насколько нелепо звучит его мечта. Пабло молчал, но его лицо дёрнулось, потому как я попал в цель.

— А ты, оказывается, мечтатель, Пабло, — продолжал я, вкладывая в голос насмешку, за которой чувствовалась сталь. — Нет, Пабло, ты быстрее сдохнешь, чем успеешь завладеть хоть одной обсидиановой фигуркой. И не тешь себя надеждой, что сможешь убить меня раньше, чем я тебя, если ты, конечно, не глуп. У тебя сейчас появился настоящий шанс стать кем-то, а не просто тупым наёмником, готовым проливать чужую и свою кровь ради горстки песо. Сколько тебе обещали? Десять, двадцать, тридцать песо?

— Пятьдесят, — хмуро буркнул Пабло, — и обещали добавить премию, если я тебя быстро убью.

— Гм. Это честный ответ, и он тебе зачтётся, Пабло, — я намеренно выдержал паузу, давая ему прочувствовать каждое слово. — Чуть позже, когда мы сможем отсюда выбраться, ты расскажешь мне о том, кто заказал меня, и если мы с тобой сторгуемся за твою жизнь, то и покажешь.

— Сторгуемся за мою жизнь? — Пабло опешил. В его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с недоверием и, кажется, первым проблеском надежды.

— Да, именно за твою, — я говорил спокойно, даже равнодушно, словно речь шла о самой обыденной вещи. — Ведь твоя жизнь сейчас не стоит ломаного гроша. Ты ранен, единственный из нас троих, и ранен тяжело. Я вижу, что у тебя раздроблена кисть. Она будет долго срастаться. А ещё может пойти нагноение, что обычно приводит к воспалению и смерти в худшем случае, и к ампутации руки в лучшем. Я могу убрать нагноение и пролечить твою рану, — я сделал паузу и добавил с лёгкой, почти незаметной усмешкой: — Я теперь многое могу. Очень многое. И со мной ты всегда будешь сыт и богат.

Пабло молчал, и в этой тишине я слышал, как в нём борются два чувства: жадность и страх. Жадность, подогретая видом золота, и страх, порождённый тем, что он видел в пещере, и тем, что я говорил сейчас.

— Если бы мне достались твои сокровища, я тоже был богат, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала та же вызывающая прямота, что и раньше, но теперь в ней чувствовалась неуверенность. Он проверял меня, искал слабину.

— Халифом на час, Пабло, — я покачал головой. — Как только узнают, что ты продаёшь древности или попытаешься сбыть изумруд, ты не проживёшь и двух дней. Твоё тело сбросят в океан или в сенот, а то и просто оставят в портовой таверне на заднем дворе истекать кровью, как истекают сейчас кровью погибшие в бою индейцы. Вот только ты не погибнешь, как они, в честном бою, а сдохнешь, как собака, опоенный дрянью и проткнутый десятком ударов кривого кинжала или стилета.

Я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Держись меня — и ты получишь и деньги, и славу, и землю. А если будешь выполнять все мои приказы и указания, то много земли. Больше, чем ты мог себе представить. Больше, чем тебе когда-либо обещал твой хозяин.

Пабло молчал. В его глазах метались мысли, и я видел, как он взвешивает каждое моё слово. Он понимал, что я прав. Понимал, что золото, которое он видит сейчас, станет для него смертным приговором, если он попытается взять его силой или обманом. Но он также понимал, что если я говорю правду… если я действительно могу сделать его богатым и дать ему землю…

— Я подумаю, — буркнул он наконец.

— Думай, — равнодушно пожал я плечами, хотя внутри чувствовал, что первый шаг сделан. — Время до следующего утра у тебя ещё есть.

Я отвернулся к найденным сокровищам, давая ему возможность переварить услышанное. В тишине пещеры слышно было только тяжёлое дыхание Пабло и далёкий, едва уловимый шорох: может это летучие мыши или ночные твари, которых мы потревожили своим присутствием.

Кан Эк сидел в углу, не проронив ни слова, и наблюдал за нами. В его глазах я читал понимание. Он знал, что я делаю, и одобрял это. Или, по крайней мере, не возражал. А Пабло думал. Я чувствовал это. В тишине подземелья его мысли работали лихорадочно, перебирая варианты, взвешивая шансы, оценивая риски. И я знал, что рано или поздно он сделает правильный выбор. Потому что другой выбор означал для него смерть. А умирать Пабло не хотел. Никто не хочет, когда есть другой путь, такова жизнь.

Я бережно завернул маску, фигурки, слитки и камни в кусок ткани, оторванный от рубахи. Сосуды и пластины аккуратно сложил в рюкзак Кан Эка, предварительно упаковав их в сухие листья, которые нашлись в углу ниши. Пабло опять получил винчестер без патронов.

— А теперь уходим, — сказал я, оглядывая пустую нишу. — И пусть это место остаётся тайной. Для всех, кроме нас.

Кан Эк кивнул и шагнул вперёд, в темноту туннеля. Я двинулся за ним, чувствуя за спиной тяжесть древних сокровищ и новую, незнакомую силу, что пульсировала в груди, подстёгивая идти вперёд. Пабло замыкал шествие, то и дело оглядываясь на оставленную нишу.

Мы углублялись всё дальше в подземные лабиринты. Кан Эк вёл нас уверенно, словно знал этот путь с рождения. Каменные стены расступались перед нами, открывая то узкие проходы, то небольшие, но просторные залы, где эхо разносило каждый шорох многократно. Где-то в глубине ухали ночные птицы, проникшие в пещеры через неведомые нам ходы, шуршали летучие мыши, потревоженные нашим присутствием.

Впереди, где-то в толще земли, таился выход. Мы шли к нему, шаг за шагом, метр за метром, унося с собой частицу древнего мира, которая должна была помочь нам построить новый.