Рассказывают, что во времена династии Ли, в правление государя Инджо[19], сыну правителя Намвона в провинции Чолладо было шестнадцать лет. Лицом он был как чистая яшма, обликом — что Ду Му-чжи[20], а по литературным талантам — прямо Ли Тай-бо[21]. Все дни проводил он в комнате для занятий и усердно учился.

Стояла чудесная пора цветов и ив — ароматная весна[22]. Травы и деревья, все живые существа были полны радости. У барсука появилось четверо внучат, а жаба вывела детенышей. Вот что это было за время! Не в силах бороться с весенними чувствами, юноша позвал слугу, чтобы отправиться к цветам и ивам.

— Я хочу полюбоваться красивыми видами твоей провинции. Где находятся самые лучшие?

Слуга отвечает:

— Хороши, говорят, пхеньянская башня Пубённу, храм Мэвольдан в Хэджу, башня Чхыксонну в Чинджу, каннынская терраса Кёнпходэ, храм Наксанса в Яняне, бухта Самильпхо в Когёне, тхончхонская беседка Чхонсокчон, самчхокская башня Чуксору, беседка Вольсонджон в Пхёнхва, беседка Манянджон в Ыльджине и беседка Чхонганджон в Кансоне. Но все же самый красивый вид открывается с намвонской башни Кванханну. Это место славится по всем восьми провинциям, его даже называют «Маленький Цзяннань»[23].

— Если все это так, как ты говоришь, — сказал юноша, — то пойдем к башне Кванханну. Я хочу взглянуть на самые красивые горы и реки.

И они /1б/ весело пошли по дороге: слуга впереди, юноша за ним. Ступая, будто ласточка, что гуляет среди нежных ив под весенним ветерком[24], юноша приблизился к башне Кванханну и стал прогуливаться вокруг, а потом подозвал слугу и сказал:

— Разве станешь здесь мечтать о пейзажах, которые открываются с Юэянской башни[25], террасы Фениксов[26], башни Желтого журавля[27] или террасы Гаосу[28]?

Негодник слуга солгал:

— Здесь так красиво, что в чистую ясную погоду, когда рассеиваются туман и облака, сюда спускаются погулять небожители.

— Да, здесь хорошо, — согласился юноша.

Был как раз праздник в небесах — пятый день пятой луны[29]. Местная кисэн Чхунхян нарядилась и нарумянилась, чтобы покачаться на качелях. Своим прекрасным обликом, бровями — темными горами, прелестью, подобной красоте весны, она затмевает это пышное цветение. Белые зубки ее и алые губки[30] были как чуть распустившийся за одну ночь под холодной росой бутон красавца персика. Очаровательный цветок! Волнистые волосы, подобные черным тучам, она расчесала гребнем, сделанным в виде полумесяца и украшенным драконами, а потом заплела в толстые косы, похожие на гладильные доски, и красиво завязала широкими фиолетовыми лентами. На ней была накидка из белого рами, шитая двойным швом, шелковая нижняя кофточка, шелковые короткие шаровары под широкими шароварами из белого шелка, нарядная кофточка тонкого китайского шелка, синяя шелковая юбка в мелких складочках. На голове — шелковый платок, а на ногах — нитяные носки и лиловые башмачки, /2а/ которые она носила так, словно вот-вот вспорхнет. Впереди — украшения из бамбука, сзади в прическе — золотые шпильки-фениксы, на пальце — яшмовое кольцо, а в ушах сережки в виде полумесяца. Все украшения были очень хороши! Прямо сокровища королевских дворцов, золотое сиденье под янтарными ветвями кораллового дерева! А яшмовый ножичек, привязанный пестрой шелковой нитью, подвешен словно войсковой знак у генерала, словно колчан у воинов с северных и южных границ.

Легкой походкой поднялась она на зеленые скалистые горы, нарвала букет цветов, искупалась в прозрачной-прозрачной воде, как говорится, «у девяти стремнин»[31], обеими руками подняла прибрежную гальку и вспугнула иволгу, которая порхала среди ив. Разве это не достойно восхищения? Радостная, она бродила по холмам. В пустынных зарослях, взявшись нежными яшмовыми ручками за веревки от качелей, она вскочила на качели и, оттолкнувшись, взвилась высоко вверх, оттолкнулась еще раз — летит назад. Мелькая высоко в воздухе, она постукивала ножками, обутыми в белые шелковые носки, и на лету срывала ветви цветущего персика. И цветы опадали! Тут золотая шпилька-феникс, которая была приколота на затылке, упала на прибрежные камни и зазвенела. Разве это не достойно восхищения?

А в это время, когда она так развлекалась, юноша Ли, охваченный волнением, гулял, /2б/ любуясь горами и реками, вспоминая забытые строки стихов. И вдруг он увидел, что среди зеленых теней какая-то красавица качается на качелях. Полный восторга, он позвал слугу.

— Что там такое?

— Где? — спросил слуга.

— Вон там. Что это виднеется? Может, небесная фея сошла сюда?

Слуга ответил:

— Здесь ведь не священные горы Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу[32]. Как могла здесь очутиться фея?

— Тогда что это такое? Может быть, золото?

— Говорят, что золото родится в реке Лишуй[33], — ответил слуга, — а здесь ведь не река Лишуй. Откуда взяться золоту?

— Может, это яшма?

— Говорят, что яшма встречается в горах Куньлунь[34], но это не горы Куньлунь! Откуда же здесь яшма?

— Тогда что это такое? Может быть, цветок шиповника?

— Здесь не десятки ли чистых песков. Откуда возьмется шиповник?

— Наверно, это оборотень.

— Тут нет крутых, скалистых гор. Откуда ж быть оборотню?

Юноша Ли разгневался:

— Ну, тогда что это, наконец?

— Ах, то! Ну, тогда совсем другое дело! — ответил слуга. — Это дочь здешней кисэн Вольмэ — Чхунхян.

/3а/ — Вот и прекрасно! — воскликнул юноша Ли. — Раз это певичка, нельзя ли на нее взглянуть? Панджа[35], позови-ка ее!

Панджа одним ударом срубил искривленный дубок, увязал, взвалил на плечи и отправился к Чхунхян, производя страшный шум. Запыхавшись, он остановился, поднял руку над глазами и заорал:

— Чхунхя-я-ян!

Чхунхян испугалась и спрыгнула с качелей.

— Кто меня зовет?

— Большая беда стряслась, — ответил ей панджа. — Скорее пойдем, быстрее пошли!

— Вот негодник! Зачем ты меня напугал? Я только начала качаться на качелях, а теперь вот пришлось перестать! Весенний ли аромат[36], мускусный ли аромат, коричный ли аромат, аромат ли ладана или орлиного дерева, тебе-то какое дело? Что ты наболтал молодому господину Ли?

— Качели-то качели, — ответил ей панджа, — но ты устрой их где-нибудь в потайном местечке, а тут и Кванханну рядом, и твой голый зад мелькает! Сын правителя, юноша Ли, захотел полюбоваться природой, поднялся на башню Кванханну да увидел тебя, качающуюся па качелях среди зеленых теней, и велел позвать сию же минуту. Приказал строго. /3б/ Не пойти никак нельзя! Пусть даже дождь хлынет, для юноши Ли здесь будет все равно что обитель бессмертных!..[37]. А ты если уж надела шелковое платье, так не выставляй наружу задницу. Молодой господин как приклеился глазами к твоей левой ягодице, так все в Намвоне, кроме тебя, перестало для него существовать! Разве тебе не по нраву это?

Чхунхян красиво подобрала распущенные косы и заколола их; нежной яшмовой ручкой приподняла подол синей шелковой юбки и, красиво изогнувшись, прижала его к груди. Вслед за панджой она пошла по дороге, освещенной солнцем, словно большая черепаха по белому песку, словно ласточка по балке дворца Дамин. Приблизившись к ступеням, Чхунхян поздоровалась. Как только юноша Ли увидел, что они пришли, душа его замерла, и он крикнул что есть силы:

— Эй, панджа! Как надо выполнить приказание? Проведи ее наверх, быстро!

Чхунхян пришлось подняться на площадку. А когда ее усадили, юноша Ли спросил:

— Сколько тебе лет? Как твоя фамилия?

И Чхунхян нежным голоском ответила:

— Лет мне две восьмерки, а зовут Чхунхян.

Юноша Ли улыбнулся:

— Две восьмерки — значит, шестнадцать лет. /4а/ Мне тоже шестнадцать, мы с тобой одногодки! Разве это не радостно? Тебя зовут Чхунхян, и твой облик прекрасен так же, как и твое имя. До чего хороша, очаровательна! Но пройдет время — и ты станешь похожа на одинокого журавля, будешь вроде совы на трухлявом дереве или как ласточка на веревке[38]. А когда у тебя день рождения? — спросил он.

— Я родилась летом, в начале четвертой луны, в восьмой день, в час мыши[39], — ответила Чхунхян.

— В четвертой луне? — воскликнул юноша Ли. — Да мы с тобой родились в одной и той же луне! Прямо судьбой нам назначено стать супругами! Досадно только, что день и час не совпадают.

Юноша, сидящий перед ней, своим приятным обликом напоминал Фань Куая[40], который на пиру в Хунмэне с ненавистью взглянул на Сян Юя, а потом, вытянув обе руки и сузив глаза, выхватил большой меч и исполнил танец с мечом; он был похож на старого дракона из озера Девяти Драконов[41], который, разбудив лазоревого журавля, играет со своей жемчужиной; он был подобен белому тигру с зеленых скалистых гор, который поймал большую собаку и, положив ее перед собой, играет с ней. От нетерпения юноша ерзал на циновке, будто ему было неудобно сидеть.

— Я хотел не просто пригласить тебя. Ведь раньше в третью луну — сезон весеннего ветра, цветов и трав[42], и в десятую луну, когда дует осенний ветер и цветут желтые хризантемы[43], я не проводил ни одного дня, чтобы не пить вино в трактирах или зеленых теремах; /4б/ знавал я необыкновенных красавиц и смотрел на жизнь, как на легкий танец. А теперь увидел тебя — и все в мире перестало для меня существовать. Душа моя в смятении, и я не могу одолеть бурных чувств. Нас свяжет нить Лунного старца[44], струна с лютни Чжо Вэнь цзюнь![45] Давай дадим друг другу клятву верности на сто лет!

Чхунхян, выслушав его, нахмурила тонкие брови-бабочку и сказала:

— Хоть я и певичка, но душа моя чиста, как небесные ворота, и наложницей я не стану! Вы хотите, чтобы мы дали друг другу клятву, но я не выполню вашего желания!

— Конечно, мы не сможем исполнить все шесть свадебные церемоний, — снова заговорил юноша Ли, — но наша свадьбу все равно будет настоящей! Зачем же зря терять время, соглашайся!

Но Чхунхян возразила:

— А если после того, как я соглашусь, вашему папаше придется отправиться в столицу и вы с ним поедете, женитесь там на девице из знатной семьи и будете проводить с ней все время, будто лютня с цитрой в лад играют[46], разве вспомните вы тогда о жалкой наложнице? Никому не нужная, буду я как желудь в собачьей каше. Уж лучше не делать этого!

Юноша Ли опять начал ее уговаривать:

— Если даже и случится такая беда, что сато[47] /5а/ уедет в столицу на службу, неужели я оставлю тебя? Конечно, я должен буду ухаживать за матушкой, но ты поедешь вместе со мной, в повозке, запряженной парой лошадей. Не беспокойся! Разве может янбан одним ртом произнести две разные клятвы? Соглашайся скорее!

— Ну что ж, тушь не надо ни варить, ни квасить. Поклянитесь, как перед управой, и дайте письменное обещание, что не забудете меня до самой смерти, даже если придет к вам нежданная беда.

Юноша обрадовался, расправил бумагу, растер тушь «Слюну дракона», обмакнул в нее кисточку из волосков ласки и одним махом написал: «В такой-то год, такую-то луну и день пишу для Чхунхян о том, что никогда ее не забуду. Желая полюбоваться природой, я поднялся на башню Кванханну и случайно встретил супругу, суженную мне небом. Все чувства мои пришли в смятение, и я заключил с ней союз на сто лет. Мы клянемся принять смерть, если в будущем случится беда и мы нарушим клятву!»

Чхунхян взяла бумагу, сложила и опустила в карман.

— Я низкого происхождения. Если пойдут разговоры и сато обо всем узнает, мне, никому не нужной, ничего не останется, кроме смерти. Прошу вас, будьте осторожны!

Юноша Ли ответил на это:

— Сато сам в молодости был /5б/ гулякой, захаживал в зеленые терема, и хоть сейчас он этого не помнит, но, бывало, в самых грязных публичных домах нюхал... Вот как шлялся! Разве он станет вмешиваться? Так что ты не беспокойся!

Так они разговаривали, а потом юноша Ли спросил:

— Где твой дом?

Чхунхян подняла яшмовую ручку и показала:

— Перейдете эту гору и еще вон ту, потом дорога повернет один раз и другой — и вы войдете в тенистую бамбуковую рощу. Там, среди утунов, и стоит мой дом.

Проводив Чхунхян, юноша Ли вернулся в комнату для занятий. Душа его была полна смятения, и он никак не мог успокоиться. Но ничего не поделаешь! Он взялся за книгу, но только раскрыл ее — каждая строчка стала казаться ему Чхунхян, каждый иероглиф — Чхунхян! Один иероглиф, другой... одна строчка, другая... и все Чхунхян! Он рассердился и начал хватать то одну, то другую книгу.

— «Небо — чхон, земля — чи, темный — хён, желтый — хван...»[48]. «Среди всех вещей на небе и земле самое ценное — человек!». «Небесный государь правил под девизом "дерево"[49]. Он придерживался политики недеяния, преобразовывая мир с помощью собственного нравственного примера»[50]...[51]. «Праведно ли небо? Изначальное свершение, благоприятная стойкость — вот высшая небесная сущность»[52]. «Для людей "Ли цзи" — это основа природы человека»[53]. «Путь Великого учения — в пояснении /6а/ известной добродетели, в обновлении народа, в том, чтобы утвердиться в предельной доброте»[54]. «Философ сказал: "Разве не радостно учиться с постоянным упорством и прилежанием?"»[55]. «Мэн цзы представился лянскому князю Хуэю. Князь сказал: "Вы пришли, не посчитав далеким тысячу ли. Могу ли я предположить, что у вас найдется что-нибудь, чем можно принести выгоду моему владению?»[56].

Дальше прочитал:

— Сказано: «При изучении древности мы находим, что государь Шунь»[58]. «Юань — суть, хэн — суть, ли — суть, чжэн — суть»[59]. А! Не хочу я читать эти книги!

Все иероглифы у него перепутались. Иероглиф «небо» превратился в «большой»[60], написано «Краткая история», ему кажется — «разбой», «История Китая», а он читает «высохшая слива», «Лунь юй», а ему кажется «окунь», написано «Мэн цзы», а ему мерещится «дикий мандарин», «Ши цзин» он прочитал как «шелковая штора», а «И цзин» — как «соломенный плащ». И всюду ему мерещится Чхунхян. Он так хотел ее увидеть, как жаждали дождя во время семилетней засухи[61], как жаждали солнечных лучей во время девятилетнего потопа[62], как мечтают об искорке света безлунной зимней ночью. Слуги, чиновники, стражники уездной управы — все казались ему Чхунхян, в домашних он тоже видел одну Чхунхян! Что уж и говорить, если он так сильно хотел ее увидеть! Хотя бы на мгновение! Юноша не находил себе места и, не выдержав, закричал во все горло. Этот крик услышали в управе, сато позвал слугу и приказал:

— Сходи быстрей в комнату для занятий и разузнай, почему молодой господин не занимается, а орет во все горло, что хочет что-то увидеть?

/6б/ Слуга пошел в комнату для занятий и передал юноше эти слова. Юноша ответил:

— Скажи, что я всего лишь читал книгу и очень захотел взглянуть на «Песню о седьмой луне» из «Ши цзин»[63], поэтому и закричал «хочу видеть».

Тут он позвал панджу и спросил:

— Когда же солнце сядет?

— Солнце еще яркое и стоит посреди неба, — отвечал панджа, указывая на небо.

Юноша вздохнул:

— Хлопнуть бы этот день по загривку, чтоб он быстрей убирался! Привязали его, что ли, почему он так лениво уходит? У этого дня скверный характер!

Вскоре панджа принес столик с ужином.

— Каша там или что, а солнце-то долго еще намерено оставаться? — проговорил юноша.

— Солнце село в Сянчи, луна взошла над восточными вершинами![64]

Не дожидаясь, когда в управе подадут сигнал к окончанию работы, юноша вслед за панджой потихоньку перелез через ограду и побежал к дому Чхунхян, низко пригибаясь к траве.

А Чхунхян тем временем, прислушиваясь к шорохам в бамбуковых зарослях, полуоткрыла затянутое шелком окно. Положив на колени комунго из утуна, она стала наигрывать мелодию о тоске ожидания. Она играла — /7а/ тан-джи-дон-дун-дун-чидон-дон-дан-сыль-гэн-ирит-тхут, — когда юноша Ли, стоя за воротами, позвал мать Чхунхян. Мать вышла.

— Да это, никак, молодой господин? — проговорила она и притворилась испуганной. — Ах, вот беда-то! Ведь если сато узнает про это, нас с дочкой до смерти изобьют! Скорее уходите отсюда!

— Да ничего не случится, — успокаивал ее юноша Ли, — впустите меня.

Он стоял перед матерью Чхунхян, и она, втайне желая пригласить его, проговорила:

— Ну уж зайдите на минутку, — и провела его к дому.

Юноша стал внимательно разглядывать дом Чхунхян. Рядом с гостиной, в которую ведут большие квадратные двери, прилепилась комната для прислуги; в ней ступенями стоят шкафчики, а в кухне под потолком пристроена кладовка. Тэчхон[65] — шесть кан[66], анбан[67] — три капа, комната напротив — два кана, кладовая — полкана, пусё[68] — один кан. Вот веранда с дверями в дом и сад, над ней изогнутая стреха, а переплет на раздвижных стенках сделан в виде буддийского креста. Кухня — три кана, сарай — четыре кана, конюшня — три кана. Все очень аккуратно. Стены были оклеены бумагой с узорами в виде водяных каштанов, а потолок оклеен промасленной бумагой; на стенах висели картины.

На восточной стене — цзиньский отшельник Тао Юань-мин, правитель области Пэнцзэ, плыл на лодке по осенней реке при свежем ветре и ясной луне, /7б/ направляясь в Синьян[69], — вот какой вид был нарисован. Картина на западной стене изображала, как в бурную эпоху Троецарствия родственник ханьских государей Лю Сюань-дэ, желая повидать учителя Во Луна, который жил в Наньяне, в домике, крытом травой, под снегом и ветром, быстро погоняя коня Читу, отправился к нему с открытым сердцем[70]. На южной стене было нарисовано, как Цзян Тай-гун[71], что бедствовал восемьдесят лет, надев набекрень камышовую шляпу и забросив в воду удилище без лески, ожидал на реке Вэйшуй чжоуского Вэнь-вана. На северной стене — ученик настоятеля Юкквана Сонджин[72] встретил восемь фен; Юккван развеял их души среди белых облаков, а потом опять соединил — такая картина была нарисована. Как пожелания счастья были изображены десять долголетних: солнце, журавль и другие; на кухонной двери висело изображение духа, у входа в кладовую — золотой свиток с пожеланием «Пусть будет много, много счастья!». Впереди, сзади, справа и слева висели надписи: «Подношу родителям чашу с настоем травы молодости с Трех Гор, чтобы уничтожить седые волосы», а также — «Долголетие на тысячу лет родителям и на десять тысяч лет их внукам»[73]; у внутренних дверей — «Ветры и дожди — все в свое время»[74], «Урожайный год»; у больших дверей — «Процветание и покой» и еще — «Народ живет в довольстве». Все это написано очень красиво! Над дверью прибито пожелание успешно сдать экзамены и обрести богатство. Позади дома, на восточной горке, построена «беседка в горах», а на лотосовом пруду, что перед домом, видна «беседка среди лотосов»; /8а/ ступенями лежат камни из песчаника; парами летают утки, словно хотят вернуться в столицу; золотые рыбки, похожие на пиалы, резвятся в воде и плещутся; цветут разные цветы и травы. На востоке и на западе — белые цапли, на юге — ибисы, а на севере из зарослей бамбука выглядывает длинноногий журавль. Справа и слева — хризантемы из столицы, старые развесистые сосны, коричные деревья, рододендроны. Необыкновенно красивы! Мимозы, ветви гранатовых деревьев, бересклет, пионы, гортензии, камелии, листья бананов, похожие на листы бумаги, весенние и зимние сливы, виноград, красные и желтые азалии, лилии и туты — все это перепуталось и переплелось.

Посмотрим теперь на убранство комнат. Здесь сундуки с замками и хорошие сундуки для платья, комод с темно-красными ящиками, на туалетном столике шкатулки для украшений, платяная вешалка на подставке в виде куриных ножек, ящик для постели, корзинка с крышкой, шкатулка для гребней, на которой нарисована пара драконов, метелка с длинной ручкой в виде двух драконов, латунная жаровня и тазик перед ней. Здесь и там расставлены светильники, на комунго из голубого утуна были натянуты новые струны. Оспаривали первенство ночная посуда, сверкающая, как утренняя звезда, плевательница и подставка для ног. На шкафчиках, полочках, ларе выставлены китайский фарфор, местные блюда с ободками — /8б/ все было заполнено ими.

Чхунхян быстро спустилась с террасы, взяла Моннёна за руку своей яшмовой ручкой и ввела в комнату. После того как его усадили, юноша Ли принялся разглядывать комнату. На большой ширме был изображен Го Фын-ян со своим семейством[75], на ширме, что стоит посередине, — Ван Си-чжи отдыхает в беседке Ланьтин[76]. Эта ширма загораживала двустворчатую ширму, на которой была нарисована сцена охоты у варваров; на ширме висела лютня. Постель, расшитая утками-неразлучницами, подушка в виде орешка и фиолетового цвета одеяло выглядели великолепно.

Чхунхян приготовила вино, закуску и почтительно подала. Угощение поражало обилием. Были расставлены восьмиугольные тарелочки; на черепаховом блюде — отварные ребра, на маленьком блюде — вареная свинина; разложены сонпхён[77], замечательные на вкус медовые хлебцы и красивые хлебцу с цветочными лепестками; были поданы жареные пончики из рисовой муки, желтые и зеленые груши, очищенные сырые каштаны, сливы. На одном блюде уложены «морское ушко», сердце, коровий желудок, ноги фазана, который пронзительно кричит, и отварной петух. Стол ломился от зеленого и черного винограда, смородины, лимонов, хурмы, яблок, гранат, дынь, арбузов, очищенных кедровых орешков, куриных яиц под соевой подливкой и медом. А рядом стояли кувшины с разными винами. Кувшин, разрисованный цветами, стеклянный кувшин, кувшин из панциря черепахи, обитающей в синем море, глиняный кувшин с длинным горлышком, а в них — /9а/ виноградное вино Ли Тай-бо, вино Тао Юань-мина, рисовое вино, тысячедневное вино небожителей, вино из хвои — напиток отшельников в горах, однолетнее, коричное вино, вино из белого риса, из смеси имбирного сока и меда. «Алая сладкая роса», вино «Алый туман».

Наполнив кубок из раковины «попугая», Чхунхян подала его Ли Моннёну и запела застольную песню:

Слегка опьянев от вина, юноша Ли попросил Чхунхян:

— Развесели меня как следует!

И Чхунхян запела чабсори[80].

Юноша Ли совсем опьянел и /9б/ начал болтать всякий вздор. Ведь когда заговорит вино — это уж не слова! Он принялся разговаривать сам с собой:

— Что это Большую Медведицу так скрючило?

Чхунхян показалось это скучным.

— Луна уж опустилась, глубокая ночь, а вы все чепуху болтаете!

— Прекрасно, — ответил юноша Ли и, раздев Чхунхян, сказал: — Давай ляжем.

Когда они опять заговорили, юноша Ли предложил:

— Хоть я и немного пьян, но ведь так просто нам не интересно. Давай обменяемся стихами!

Они налили и выпили вина, которое полагается пить молодым на свадьбе, и юноша Ли стал читать подряд все, что знал:

— Для меня, как говорится, «большие южные ворота стали словно пора /10а/ краба»! Для других людей любовь — это колокольчик на хвосте сокола, это — контора, где принимают налоговый рис, это — мелкая монета!

Небо и земля у него завертелись, перемешались и, полный восторга, он сказал Чхунхян:

— Мы с тобой связаны судьбой, поэтому и встретили друг друга. Давай теперь споем песню о судьбе, споем так, чтоб везде был иероглиф «ин»[81].

Уважаемый человек, большой человек, нищий человек, старый человек, молодой человек и другие люди связаны судьбой. Два человека связаны браком и потому радуются без конца!

— Молодой господин исполнил песню с иероглифом «ин», — промолвила Чхунхян, — а я спою песню с иероглифом «ён»[90], чтобы всюду был этот знак!

Один год, десять лет, тысяча лет, прошлый год, в этом году мы случайно встретились, и судьба связала нас на сто лет, — а сто лет — это, говорят, очень много!

/10б/ — Любовь нас связала на десятки тысяч лет, — согласился юноша Ли.

Так они радовались. Забрезжит рассвет — они прячутся и расходятся по домам, а как стемнеет — снова встречаются и развлекаются. Все дни они проводили вместе, таясь от людей.

А тем временем намвонский сато неустанно заботился о народе и хорошо правил. Государь прослышал об этом и повысил его в должности, назначив министром палаты финансов. Он прислал бумагу, в которой призывал его на службу в столицу. Намвонский правитель назначил день отъезда и, позвав юношу Ли, сказал:

— Собирайся в дорогу, ты поедешь раньше!

От этого приказания юноша Ли пал духом, не зная, что делать. К горлу у него подступил комок, и он еле слышно пробормотал:

— Я сейчас, только...

/11а/ Сделав вид, будто ему нужно собрать вещи в дорогу, он отправился прямо к Чхунхян. Чхунхян выбежала навстречу, взяла его за руку, и у нее перехватило дыхание. Она заплакала и стала трясти его за плечи:

— Что случилось? Отчего вы такой печальный?

— Разлучиться должны!

— Мы впервые разлучаемся, неужто больше не встретимся? Каждая разлука печальна, но для живого это все равно что огонь для дерева и травы. О разлука в этом мире! Разлука — это враг! На севере и на юге разлучались государи с подданными, на постоялых дворах разлучались братья, десятками тысяч ли были разделены мужья с женами и детьми. Говорят, что любая разлука печальна, но разве было такое горестное расставание, как у нас?

— Зачем ты так убиваешься?

Юноша Ли вытер лицо рукавом, но горло у него сдавило, и он снова заплакал:

— Не плачь, Чхунхян! Твой скорбный голос терзает мне сердце, оно не выдержит и разорвется! Не плачь! Я хотел бы всю жизнь оставаться с тобой. Если мы умрем, станем цветком и бабочкой, будем встречаться все три весенних месяца. У людей множество дел, они заняты десятью тысячами вещей... Мы должны расстаться, но разве навсегда останемся в разлуке?

— Если вы уедете, будете ли хоть иногда /11б/ вспоминать обо мне? — спросила Чхунхян. — Для кого я стану теперь наряжаться? Как буду проводить время зимними ночами и летними днями? Лучше убейте меня, а уж тогда уезжайте!

— Если б сато не получил должность министра финансов, мы бы с тобой не расстались. Но ведь и ты не захочешь, чтобы отец так и остался уездным правителем? Не плачь! Мы с тобой навеки связаны судьбой, она нерушима, как зеленые горы и лазурные воды! Пройдет немного времени — и мы опять встретимся. Не давай волю грустным мыслям, наша любовь не покроется инеем!

Расставаясь, они не могли сдержать слез. Юноша Ли вынул из шелкового кармана зеркальце и протянул его Чхунхян со словами:

— Моя чистая душа как это зеркало. Пусть пройдут сотни лет, она не переменится.

— Вы уезжаете, — проговорила Чхунхян, — но вернетесь ли когда-нибудь? Разве расцветут опять цветы на засохшем дереве? Разве закричит «кукареку», вытянув длинную шею и захлопав крыльями, желтый петух, нарисованный на ширме? Разве станут ровным полем горные вершины Кымгансана? Разве покроются они водой и поплывут ли по ним лодки?[102]

С этими словами она сняла яшмовое кольцо, надетое на палец, и отдала юноше.

— Моя верность подобна этому /12а/ яшмовому кольцу. Оно десятки тысяч лет пролежит в пыли, но блеск его не исчезнет. Может быть, настанет день, когда мы снова встретимся.

— Счастливо оставаться, — сказал юноша и сложил песню:

Чхунхян прочитала стихи и написала в ответ:

За десять ли пошла она провожать юношу.

— Мои страдания безмерны, — сказала Чхунхян на прощанье, — забудете вы меня. Приедете в столицу и начнете учиться-учиться, а потом сделаетесь чиновником и прославите свое имя. Семья ваша станет знаменитой. Прошу вас, навестите меня тогда, а я все это время буду ждать, обхватив голову руками.

— Зачем ты так говоришь? — упрекнул ее юноша. — Береги себя и жди моего возвращения.

С этими словами он нехотя сел на коня и отправился в столицу, все время оглядываясь. Переехал гору — и стало пять ли, переправился через реку — и стало десять ли, а фигурка Чхунхян растворилась вдали. /12б/ Что поделаешь? Его друзьями стали лишь вздохи.

А Чхунхян, проводив юношу Ли, долго лила слезы и смотрела на север. Но милый был так далеко! И увидеть его невозможно. Она вернулась домой, убрала все свои наряды и румяна, плотно закрыла раздвижные двери и затянутые шелком окна. Без надежд потекло безжалостное время.

В это время уехал старый правитель, и новый вступил в должность. Встретить правителя и представиться ему прибыли нижние чины управы. Правитель призвал чиновников, но, отдавая распоряжения, забыл имя Чхунхян и спросил:

— В твоем уезде есть некая... Ян?

— Нет у нас в уезде никакой овцы[103], — ответил чиновник, — а вот козы есть, несколько десятков голов.

Правитель разгневался:

— Вот болван! Да я говорю о кисэн по имени Ян!

Тут чиновник все понял.

— У нас есть кисэн Чхунхян, однако в списке кисэн ее имени нет.

Новый правитель, услышав это, удивился:

— Не занесена в книгу певичек? Это еще что за новости?

— Все дело в том, что она заключила союз с сыном прежнего сато и теперь хранит верность ему на женской половине, — ответил чиновник.

— Что это значит, — изумился правитель, — красотка пошла в наложницы? /13а/ Я что-то не слыхал о таком!

Правитель отправился в путь. Он выехал за Южные ворота, переехал через мост в семь-восемь досок[104], миновал почтовую станцию в Чхонпха[105], быстро проехал озаренное луной предместье «Бронзового воробья»[106] и заночевал в Синсувоне. Миновал горы Омое́, что расположены между реками Саннючхон и Харючхон, пообедав в Чинвиыне, остановился у подножия горы на почтовой станции в Чхильвоне, проехал Сонхван и заночевал в трактире на перекрестке в Чхонане. Потом быстро миновал почтовую станцию в Кимдже[107], проехал Токпхён, Инджу, Вонтхо, Кванджон, Мольвон[108], Конджу, отобедал в Кымёне[109], проехал Чончхон и пообедал в Носоне, миновал Ынджин, Сатари[110], Ёсан, въехал в Чонджу, пообедал, быстро проехал мимо скалы Ного, города Имсиль и прибыл в Намвон. Чиновники всего уезда принарядились и вышли его встречать. Выставили пару знамен «Путь свободен», пару красных знамен в области Красной птицы[111], пару знамен красно-синего цвета, пару знамен желтого цвета, пару знамен «Сунси»[112], пару черно-белых знамен, вынесли золотые барабаны, лютни, гонги, флейты, две пары рогов, дудок, барабанов, выставили пару знамен «Приказ». Впереди стояли военачальники, военные чиновники. Как только появился правитель, особая конница, чипса[113] и чангё[114], выстроились справа и слева от него. В ряд стояли молоденькие кисэн в алых юбках и зеленых кофточках, за ними — пожилые кисэн, пришли и старые кисэн. Все чиновники старались услужить ему. Картина была величественной. Однако в душе правитель только и думал о Чхунхян. После того как он приехал, она не выходила у него из головы, и он /13б/ никак не мог от этого избавиться.

Сперва правитель захотел провести перекличку кисэн. Он положил перед собой список и стал выкликать по порядку. Пришли все — и Чхэрён, и Хондой, и Понволь, и Чхуволь, не было только Чхунхян. Тогда он призвал либана[115] и спросил:

— Отчего в списке нет имени Чхунхян?

— Чхунхян вышла замуж и теперь хранит верность, — ответил либан.

— Какая-то девчонка — и хранит верность! — возмутился правитель. — С чего бы это? А ну-ка, приведите ее!

Кунно[116] и сарён[117] отправились к Чхунхян и, войдя прямо в главные ворота, позвали ее. Чхунхян очень испугалась и спросила, зачем они пожаловали.

— Велено тебя привести!

Чхунхян заплакала и позвала мать. А та приготовила столик с вином и, после того как они выпили, дала денег:

— Хоть тут и немного, но вы уж не отказывайтесь. На водочку-то вам будет!

Стражники не стали ломаться и, взяв деньги, сказали:

— Мы люди честные, чего уж тут говорить. Вы не беспокойтесь. — И с этими словами они вышли, вернулись в управу и доложили:

— Чхунхян вот уже три-четыре луны как болеет, совсем умирает, поэтому мы ее не привели. Ждем ваших приказаний.

Новый правитель разгневался, велел всех стражников, ходивших за Чхунхян, строго наказать и /14а/ бросить в темницу, а чанчха[118] приказал схватить ее и привести:

— Если хоть немного помедлите, будете наказаны!

Кто же осмелится ослушаться приказа? Чанчха вышли и, придя к Чхунхян, сказали:

— Из-за тебя другие люди могут погибнуть. Остается одно — идти быстрее.

И они принялись торопить ее, а Чхунхян заплакала и сказала:

— Послушайте, братья, мы, конечно, не знаем своих недостатков. В чем моя вина? За какие грехи вы хватаете меня?

Стражник ответил:

— Хоть и жалко тебя, но мы ничего не можем поделать. Придется идти.

Чхунхян повязала голову, надела старую кофточку и рваную юбку, обулась в стоптанные башмаки и пошла так, будто совсем умирает. Заливаясь слезами, она подошла к управе. Тут новый правитель приказал громовым голосом:

— Схватить и подвести ко мне!

Стражники, толпившиеся у ступеней, в одно мгновение бросились и схватили Чхунхян за волосы так, как сматывают шелк в лавке на базаре, как наматывают шнур для змея в мелочной лавке, как лодочник сматывает канат, и швырнули ее на землю. Новый правитель взглянул на Чхунхян — и сердце его дрогнуло. Она выглядела так, словно белую яшму с горы Цзиншань[119] /14б/ бросили в грязь, словно светлую луну закрыли темные тучи. Правитель задрожал, как лист гаоляна, изо рта потекла слюна. Он повернулся к чиновнику и проговорил:

— Совсем такая, как я слышал!

Чиновник угодливо согласился. У него не было своего мнения, и правителю пришлось это по душе.

— Ведь ты кисэн этого уезда? — спросил он Чхунхян. — Разве хорошо не являться к правителю?

Чхунхян ответила:

— Я не подчинилась вашему приказу, потому что стала прислуживать сыну прежнего правителя и теперь принадлежу его семье.

Новый правитель сделал недовольную мину:

— Странно, что такая ива и роза при дороге, как ты, говорит о верности. Моя жена в обморок упадет, если услышит, что ты хранишь верность. Оставь эти легкомысленные речи! С сегодняшнего дня будешь служить мне.

— Пусть я десять тысяч раз умру, — возразила Чхунхян, — но вам не подчинюсь!

— Не болтай ерунды, а исполняй приказание, — рассердился правитель.

Чхунхян на это отвечает:

— В старину говорили: «Верный вассал не служит двум князьям, целомудренная женщина не меняет мужей». И вы, конечно, это знаете. Если бы случилась беда и наша страна подпала под власть мятежников, то вы, правитель, пожалуй, склонились бы перед мятежниками.

Правитель, услыхав такие слова, /15а/ заметался, как подпаленный бык по берегу реки, и велел тотчас наказать Чхунхян. Подскочили стражники, навалились на нее и бросили на скамью для наказания. Хёнбан[120] прочитал обвинение:

— «Ты, будучи местной певичкой, сама себя назвала добродетельной и благородной. Ты хулила вновь вступившего в должность чиновника, выступала против человека на государственном посту. Это неслыханное дело! Твое преступление заслуживает десяти тысяч смертей, а сперва тебя следует строго наказать. Таковы обстоятельства».

— Бейте как следует, — приказал чипчан[121].

От этого крика сердце Чхунхян упало, исчезло, как говорится, будто весенний снег. Кунно перебрал разные палки для наказания и отбросил в сторону чуджан и конджан[122]. Потом поднял палку хёнджан и ударил так, будто стукнул шахматной фигурой по доске. Удар прозвучал как гром среди ясного неба.

— И теперь не подчинишься приказу? — грозно спросил правитель.

Чхунхян ответила:

— Ни к чему говорить об этом. Пронзите меня острым мечом, разрежьте на куски, режьте и жгите, посыпьте раны мои горстями сухой соли — моя душа только разгорится гневом и отлетит в Ханян.

— Бейте ее как следует, — приказал правитель, — пока эта девка не признает свою вину!

/15б/ Чипчан ударил два раза и посмотрел, ударил еще раз — и на ногах Чхунхян, подобных белой яшме, выступила кровь. И все, кто видел это, жалели ее. Ударили тридцать раз, и в голове у нее помутилось: Чхунхян словно умерла. Потом приказали бросить ее в темницу. Тюремщик потащил ее, а Чхунхян начала громко стенать:

— Разве я не знаю трех правил и пяти норм отношений[123]?. Разве я воровала казенное зерно? Какая несправедливость наказать меня палками! За что мне надели колодки нашею и на ноги? Я не стала бы бояться смерти, если бы мне удалось хоть разок взглянуть на любимого. Но мне придется умереть жестокой смертью. Как печально!

— Что такое эта твоя верность? — ворчала мать Чхунхян. — Такой слабой пришлось вытерпеть жестокое наказание! Вот несчастье-то. Как все плохо получилось! Если бы ты послушалась меня и пошла в наложницы к правителю, ничего бы этого не случилось. Все в Намвоне прибрала бы к рукам, все в уезде стало бы твоим! А верность твоя, к чему она? Я, одинокая женщина, берегла тебя, как золото и яшму, думала, увижу когда-нибудь счастливые дни. Как же мне теперь не горевать?

Пока мать и дочь так сетовали, /16а/ все в Намвоне узнали про Чхунхян. Собралась толпа. Проведать Чхунхян пришли Ёсук, Кунпхён, Тхэпхён, Кунбин, Сабин, Ыйджун, Ттоджун, Тхольпхун, Хонан, Анякчон. Люди плакали, жалели ее, давали лекарства, чтобы привести в чувство, даже поили мочой двенадцатилетнего мальчика, кормили сладким каннымским медом. Все кричали, перебивая друг друга. Мусук понес Чхунхян на спине, а Кунпхён обмахивал ее веером, Ттоджун поддерживал ее голову в колодке, а Тхэпхён и Кунбин шли следом. С великим трудом они протиснулись в дверь темницы. На их суетливые фигуры стоило посмотреть!

После того как Чхунхян отослала всех, она заплакала и проговорила:

— Как я буду тосковать длинными днями, долгими месяцами! В древности знаменитый чжоуский Вэнь-ван тоже сидел в темнице Юли, но потом вернулся в свое царство. Если вспомнить этот пример, то, может, и я когда-нибудь выйду из темницы и встречусь со своим любимым?

Она прилегла на циновку из мешковины, и душа ее отлетела во сне. А в это время мать Чхунхян принесла ей еду и позвала:

— Чхунхян! Уж не померла ли ты там? /16б/ Если жива, почему голоса не подаешь? Отчего молчишь?

Мать заплакала, Чхунхян испугалась, пришла в себя и выглянула: оказывается, мать принесла рисовый отвар.

— До чего вкусная еда! Прямо восемь лакомств![124] Роса в фарфоровой чаше! — похвалила Чхунхян. — Если я умру, не повидавшись с любимым, как развею тоску? Не могу встретиться с ним из-за своей болезни. Если умру, заверните меня в юкчинское полотно. Есть у нас большие реки и знаменитые горы, но вы меня здесь не хороните! Перевезите в Ханян и похороните у дороги, по которой ходит любимый: пусть он услышит обо мне, когда будет проходить мимо.

— Это что еще за речи? — возмутилась мать. — Я родила тебя, укладывала на сухую чистую циновку, когда брала на руки — боялась, что умрешь, ветер подует — боялась, что улетишь, — так я холила тебя. А ты поверила какому-то мерзавцу, будто он железо и камень, и хранишь ему верность, бережешь свою чистоту. Получила за это такое наказание! Разве мне не обидно? Укроти-ка лучше себя да поразмысли и не мучайся. Пойдешь в наложницы к правителю, все это пройдет.

— Не произносите таких слов второй раз, — сказала Чхунхян. — Пойдет ли дождь или снег, дела человеческие /17а/ не забываются! Пусть я умру, но душа моя останется чистой, как небо и земля. Не волнуйтесь напрасно, возвращайтесь лучше домой.

Так прошло несколько лун, лишь вздохи были ее друзьями. И вот однажды во сне, как наяву, видит она, будто стоит между небом и землей дом, а над дверью висит кукла, будто во дворе опали цветы вишни, а большое зеркало, в которое она смотрелась, треснуло прямо посередине. Она испугалась и проснулась. «Прямо сон о Нанькэ![125] — подумала она. — Видно, это не простой сон. Похож на большой сон в Наньяне, в хижине, крытой травой![126]. Что бы он мог значить? Он, наверно, предвещает смерть. Смерть меня не пугает, но, если придется умереть, не повидав любимого, не сомкнутся глаза мои».

Она сидела и вздыхала, а в это время мимо шел слепой из соседней деревни, и она попросила тюремщика позвать его.

— Эй, тебя Чхунхян зовет! — окликнул тот слепого.

Слепой Хо направился к темнице. Дорожка заросла травой, и мусор с нее не убирали. Нащупывая дорогу палкой, слепой моргал незрячими глазами, морщил нос и посвистывал, как вдруг поскользнулся на коровьем помете и упал навзничь, да прямо в собачий помет. Он приподнялся на локте и заплакал:

— Поскользнулся вот...

Встряхнул руку и ударился о выступ тюремной стены, да так больно, что сил не было терпеть, и он сунул руку в рот. /17б/ Как тут не посмеешься? Слепой подошел к дверям темницы.

— Войдите, — позвала его Чхунхян.

Слепой вошел, уселся и проговорил:

— Что толковать о твоих делах? Дай-ка я лучше ощупаю те места, по которым тебя били.

Но бесстыдник слепой задумал дурное. Он и не собирался ощупать те места, по которым ее били, а задрал юбку.

— Такая красивая, а как избили! Кто это тебя? Ким или Ли? Расскажи мне обо всем.

— Я бы хотела, чтобы вы мне погадали. Что меня ждет, жизнь или смерть?

— Ты еще расквитаешься с ними, — сказал он и принялся ощупывать ее, постепенно пробираясь все выше и выше, и, наконец, добрался до самых сокровенных мест. Чхунхян стало стыдно, и она захотела надавать ему пощечин, но испугалась, что он нагадает плохое.

— Подумайте, ведь вы для меня словно отец, старший брат или лучший друг. Судьба моя несчастна, мой батюшка рано скончался, и вы, слепой, уж будьте мне старшим братом. Мне бы хотелось, чтоб вы погадали хорошенько.

Слепой понял ее, но, прикинувшись глупым, сказал:

— Ты права, между нами нет ничего, кроме старой дружбы. А может быть, мы даже и родня. Ведь ты внучка родственника Ли из нашей деревни — его брата в восьмом колене. А раз так, мы с тобой родственники в /18а/ седьмом колене.

Выслушав его, Чхунхян сказала:

— И все-таки вы мне не родня. Лучше погадайте как следует.

И она протянула ему деньги, но слепой стал отказываться, а потом, взяв их левой рукой, проговорил:

— Нужны мне твои деньги! Расскажи про сон.

Чхунхян в нескольких словах рассказала обо всем, и слепой, высоко подняв гадательные кости, стал гадать.

— Небо, что скажешь ты? Обращаюсь к тебе и спрашиваю тебя![127] Божества и духи усопших[128], растрогайтесь и будьте милостивы ко мне![129] В такой-то год, луну и день! Счастлива ли будет судьба супругов, мужа и жены, в знаменитой Корее, состоящей из восьми провинций, трехсот шестидесяти уездов, женщины, родившейся в Намвоне в таком-то году, и мужчины, родившегося в таком-то году? В такую-то ночь ей приснился такой-то сон, разгадайте его! Растолкуйте, прошу вас! Шао Кан-цзэ[130], Чжоу Шао-гун[131], ...[132], Ли Чунь-фын[133], Чжугэ Кун-мэй[134], все великие учителя. Дайте первым счастливый знак! Решите, счастье или несчастье!

Кончив гадание, он проверил.

— Цветы опали — значит, плоды созреют, зеркало разбилось — будет много шума! Кукла висит над дверью — все люди будут смотреть на тебя с уважением! Вот что это значит. /18б/ Юноша Ли сдаст экзамены — и вы снова с ним свидитесь!

— Разве я могу на это надеяться? — вздохнула Чхунхян.

— Завяжи тесемки на платье и жди. Не волнуйся, все будет в порядке, — успокоил ее слепой и собрался уходить.

— Если бы все получилось так, как вы нагадали... Когда же сбудется это? — проговорила Чхунхян.

Так она страдала дни и ночи.

А тем временем юноша Ли, прибыв в столицу, дни и ночи занимался науками, забросил все мирские дела, как говорится, волосы завязал на макушке, а ноги шилом пригвоздил. Он поставил столик для занятий и стал усердно учиться. Прочел «Тысячесловие», «Четырехкнижие»[135], «Трехкнижие»[136] и «Сто поэтов». На первом месте у него были Ли Тай-бо и Лю Цзун-юань[137], Бо Лэ-тянь[138] и Ду Му. А разве сам он не обладал талантами танских поэтов?

В стране в это время царил мир и урожай был богатый, ветры и дожди — все было в свое время. Прямо напоминало эпоху, когда, как говорится, «на мирных улицах играли в жан и пели песни»[139]. И государь решил устроить большой экзамен, чтобы выбрать талантливых ученых.

Взяв с собой бумагу для сочинения, юноша Ли взошел на площадку для экзаменующихся и посмотрел на тему, а тема была такая: «На мирных улицах слушал песни народа»[140]. Он разгладил бумагу, растер тушь в тушечнице, сделанной в виде слезы дракона, окунул в нее кисточку из желтого волоса и одним взмахом кисти написал. Государю он подал первым. Экзаменатор взял сочинение и прочитал. Написано безукоризненно! /19а/ Каждую строчку отметили красным кружком, каждый иероглиф — точкой![141] Юноша сдал экзамен лучше всех, и чиновник громко объявил его имя. Моннён быстро поднялся на яшмовое возвышение и поблагодарил государя за милость, а когда он собрался уходить, голову его украсили цветком корицы, надели синюю рубашку, а талию подпоясали парадным поясом. В правую руку он взял бело-яшмовую дощечку, а в левую — красную. Кругом звучала музыка. Юноша сел на белого коня, в седло, отделанное золотом, и выехал на главную улицу. Ему вслед неслись возгласы: «Это тот, кто первым сдал экзамен!». Так он прибыл домой. После трехдневного пира юноша посетил могилы предков, а затем пришел с поклоном на яшмовую террасу. Государь сказал ему:

— Твой отец — опора страны, а нынче мы увидели тебя и узнали о твоем таланте. Разве это не замечательно? — И он осведомился о желаниях юноши.

Ли Моннён почтительно ответил:

— В государстве теперь царят мир и покой, но из дворцов вы не можете видеть всех бедствий народа. Дозвольте мне обойти все провинции, чтобы узнать о злоупотреблениях чиновников и жалобах народа. И повсюду я буду распространять учение святых мудрецов — это мое желание.

Государь выслушал его и сказал:

— Слова твои верноподданны и искренни, будешь моей правой рукой! Тотчас же отправляйся королевским ревизором по всем трем южным провинциям!

Ревизор распрощался и отправился в путь. Собираясь в дорогу, он привязал к ноге /19б/ табличку для получения лошадей и приказал ёкчолю[142]:

— Поедешь вперед, будешь собирать разные слухи!

А в дорогу он нарядился вот как: старая дырявая шляпа ценой в семь пхун[143] на рваной подкладке; к мангону[144] старым шнуром привязаны колечки, вырезанные из тыквы-горлянки; изношенная рубашка подпоясана бумажным кушаком ценой в пять пхун; башмаки подвязаны веревками, а лицо он закрывал веером, от которого осталось всего три пера; в мешочке, сделанном из старого носка, лежала прожженная трубка. Вот как он выглядел!

Тихонько выйдя за ворота Сунне, он прошел по каменистой дорожке шириной в семь-восемь досок, миновал Пэксаджан и предместье Тонджак[145], по тропинке, проложенной монахами, перебрался через гору Намтхэрён, миновал Квачхон, Индоквон, быстро прошел Кальмое́, Сагынэ[146], «Дубовую беседку», прошел усталым шагом Чинви, Чхильвон, Сосэ, Сонхван, быстро миновал перекресток в Чхонане и почтовую станцию Кимдже[147], прошел Токпхён, Вонтхо, Иннюквон, Кванджон, Хвальвон, харчевню в Мульвонсэ, миновал Кымган[148] и Конджу, оставил позади Чончхон и Носон, прошел Ынджин, Сатари[149], Нёсан, Самне, перешел через деревянный мостик и тайно вошел в город Чонджу. Здесь и там послушал, а потом, пройдя скалу Ного, достиг Имсиля.

Стояла прекрасная пора трех весенних месяцев. Посмотришь вокруг — высятся дальние горы, громоздятся ближние горы, величественные горы стоят стеной, ступенями поднимаются причудливые вершины, раскинули ветви высокие сосны, струятся речные воды, и утки качаются на волнах. /20а/ Кукуют кукушки, взлетают справа и слева. В недоступных горах — горные ибисы. В этих горах кричат ибисы, в тех горах кричат. Вот кукушки. В этих горах кукуют кукушки, в тех горах кукуют. А рябой кедровке среди голых камней даже покормиться нечем, только и знает, что каркать у подножия горы Тхэбэксан. Среди отвесных скал одиноко торчит ясень; жуки и черви источили его так, что внутри ничего не осталось. Посмотрите-ка на дятла! Клюв у него длинный, туловище узкое в талии, а хвост громадный. Он уселся против дупла на большом дереве и тук-тук клювом — раздается стук. Разве не похоже это на праздник? В той стороне все густо заросло разными цветами и деревьями. Вот деревья, у которых вершины уходят в небо, и деревья, которые стелются по земле. Здесь кедры и абрикосы, свешивает ветви ива; тут и высокие сосны, и поломанные старые деревья, раскидистые дубы, вязы, березы, тамариск — все это сгибалось, перепутанное и переплетенное, и в сплошном хаосе высилось ступенями. Друг против друга стоят две высоченные ольхи, а за ними еще двенадцать деревьев; вот абрикосовое дерево, как говорится, тоскует без любимого, а у чёточника листья встречаются друг с другом; горец красильный облепил все скалы. /20б/ Тутовое дерево — это одно, а кедр — ведь это совсем другое. Ясень называют простолюдином, а кипарис — дерево-дворянин. Вяз возносит молитву Будде[150]. А вот и самшит!

Полюбовавшись природой, юноша двинулся дальше и за поворотом дороги увидел верхние и нижние поля. Крестьяне пахали и высаживали рассаду, прямо, как говорится, «пели песни, играя в жан».

Пока они пели песню, ревизор прикрывал веером лицо, а как только допели до конца, он окликнул крестьян:

— Эй, мужички, мне бы надо поговорить с вами кое о чем.

Крестьяне остановились, и один подошел к нему:

— Горы здесь дикие. Кто это там орет? Что тебе надо? У тебя такой страшный вид! Должно быть, прятался где-нибудь под скалой, выспался там, а теперь к нам заявился!

Пока он так бранился, /21а/ какой-то старик проговорил:

— Слышал я, будто появился ревизор. Вы уж лучше не обращайтесь грубо с этим человеком. По-моему, он совсем не так прост. Не ругайте его и не отворачивайтесь от него!

Юноша Ли, услышав эти слова, сказал сам себе: «Стар, а догадался!».

И снова спросил:

— Ну, а какой у вас правитель? Не чинит ли зло народу? А правду ли говорят, будто он сластолюбив и взял к себе в наложницы Чхунхян?

Крестьянин разозлился:

— Плохо ли, хорошо ли правит наш правитель, но попробуй-ка сломать вот этот дуб!

— А что слышно о делах в управе?

Крестьянин громко захохотал:

— Да они там, в управе, все друг друга покрывают. А сам правитель, жаден он или нет, но у народа отбирает рис и хлопок. А еще наш правитель развратен, но Чхунхян, стойкая, как железо и камень, не стала его наложницей и за это жестоко наказана. Сын прежнего правителя, этот сын свиньи, сын собаки, уехал — и никаких вестей. Хотел бы я знать, куда этот подлец провалился?

— Нечего болтать! Что ты знаешь о чужих делах? — проговорил юноша и отвернулся. А крестьянин подумал: «Что-то /21б/ слишком разобиделся этот господин».

Юноша отправился дальше, а крестьяне взяли свои мотыги и запели песню «Санюхва»:

А юноши пели такую песню:

Да, удивительны дела людские под этим беспристрастным небом! Юноша Ли стоял и рассуждал сам с собой:

«Вон тот мальчишка ест кашу из рук кормилицы, а этот еще не женат, работает вовсю».

Он посмотрел вдаль: там воды реки Хванхасу вливаются в реку Хансу; соединяясь в бурливом кипении, они грохоча, падают вниз водопадом. Цветы распускаются и опадают. И листья тоже облетают под порывами ветра и становятся опавшими. Разве все это не удивительно?

Он еще немного прошел по дороге. За поворотом, у трактира, сидел пятидесятилетний старик, плел веревки из травы и пел песню «Полжизни прошло»:

Он плел тонко-тонко и тянул веревочку. Юноша Ли /22а/ попытался заговорить с ним, но старик не отвечал, а только оглядывал его с ног до головы. Допев до конца песню, он проговорил:

— Послушай-ка, в пословице сказано: «При дворе первое дело — чин, а в деревне — старшинство». А ты разве не знаешь, что полагается здороваться?

— Я только хотел немного поговорить с вами, — стал оправдываться юноша. — Мне вот довелось услышать, будто здешний правитель сластолюбив, взял к себе в наложницы Чхунхян и та живет вольготно. Правда ли это?

Старик сделал недовольное лицо и сказал:

— Не смей пачкать такой сплетней нашу Чхунхян, стойкую, как сосна и кедр. Правитель развратен, но Чхунхян не пошла к нему в наложницы и за это так жестоко наказана, что стала духом погибающего в темнице. А молодой господин Ли — этот сын разбойника — бросил такую девушку и даже не придет проведать ее. Разве сыщешь на свете еще такого сына крысы, сына кошки?!

Юноша Ли выслушал старика, и думы о Чхунхян стали еще больше мучить его. Один час был для него словно три осени. Он быстро миновал Осу и вошел в Намвон. Здесь шептались во всех углах, и он принялся подслушивать. А чиновникам даже в дуновении ветра слышалось: «Ревизор приехал!». В управе приводили в порядок давно забытые книги с записями налогов и рисовых ссуд. Теперь уж с четырех кёль[156] брали по одному чимёлю[157], а с шести — по три чимёля. На западных и восточных складах ни с того ни с сего стали раздавать в долг рис, лен и хлопок, а /22б/ либан и хобан[158], трясясь от страха, исправляли неправильные записи в книгах.

Разузнав обо всем этом, он отправился к дому Чхунхян. Ступени лестницы покрылись зеленой травой, она выросла и вокруг перил, утун в садике, что на востоке от дома, был объеден червями, изгородь повалилась, наружные постройки обрушились, внутри все покосилось, наружу торчали стропила, а двор превратился в луг. Разве не защемит сердце при виде такой картины? Он заглянул во двор: мать Чхунхян варила похлебку в котле и, проливая слезы, вздыхала:

— Что за горькая доля у меня! Рано осталась сиротой, потом потеряла супруга, а на склоне лет лишилась и дочери. Доверилась этому проклятому молодому господину Ли! Отчего все так получается? О небесный владыка, обрати на нас свои взоры!

Юноше Ли стало жаль ее, и он со вздохом проговорил:

— Сейчас ты в беде, но разве не наступят хорошие времена? — И он окликнул мать Чхунхян.

Та всполошилась:

— Кто это пришел ко мне в такую трудную пору и зовет?

Она вышла посмотреть.

— Видно, нищий. Глаз у него нет, что ли? Не видит разве, какой у меня дом? Все пришлось распродать, когда единственную дочь бросили в темницу. Нет у меня ничего. Проходи мимо!

Юноша Ли /23а/ усмехнулся и снова окликнул ее:

— Что же это, мамаша Чхунхян не узнает меня?

— Да кто ты такой? Ким Гвоннон, что ли? Покажись хоть! Ничего не понимаю, мертвый там или живой?

Тогда юноша Ли сказал:

— Это молодой господин Ли пришел.

Мать Чхунхян, услышав эти слова, стала пристально всматриваться и вдруг испугалась:

— Лицом действительно юноша Ли, но по платью — нищий из нищих! Что случилось? Весь бумажными нитками опутан! Очень странно! Эго, эго! Кому покажешься в таком виде? Весь оборван, а как разлучились — никаких вестей! Синее море стало тутовой рощей, тутовая роща стала синим морем! Отчего так все переменилось? Эго, эго! Теперь моя Чхунхян из-за вас умрет в темнице. Мы с ней дни и ночи надеялись на вас, господин Ли, только вас и ждали, а вы явились в таком виде! Что же с нами будет?

Юноша Ли, сделав вид, будто ничего не знает, стал расспрашивать ее о том, что случилось. Мать Чхунхян расплакалась и обо всем рассказала, а юноша прикинулся напуганным:

— Как быстро все переменилось! Моя судьба тоже оказалась несчастливой. Экзаменов я не сдал, и /23б/ дела мои весьма плачевны. Поэтому я решил отправиться в дорогу и, не посчитав далеким тысячу ли[159], пришел. Пойдемте к Чхунхян.

Матери Чхунхян ничего не оставалось делать, и она отправилась вместе с юношей. Невыносимо смотреть на него, одетого в рваную шляпу, соломенные башмаки и еле шагающего по краю дороги! Он качался от ветра, словно больной. Они подошли к воротам тюрьмы и позвали Чхунхян.

— Вот беда-то! Дни и ночи ждали, а хорошо ли получилось, хорошо ли вышло?. Смотри, нищий с Колокольной улицы[160] пришел к тебе! Посмотри, глупая девчонка!

Юноша Ли разгневался и прогнал мать Чхунхян. Он подошел ближе и снова окликнул Чхунхян.

А Чхунхян совсем ослабела, голова ее в колодке поникла, и она задремала, но вдруг, испугавшись голоса, позвавшего ее, очнулась.

— Кто меня ищет? Может быть, это Чао-фу и Сюй-ю отшельники с реки Иншуй[161] — зовут меня, чтобы поговорить о делах правления? Или духи знатоков вина[162] приглашают меня? А может, это Бо-и и Шу-ци[163], что жили в горах Шоуяншань, призывают меня умереть, сохранив верность? Может быть, Э-хуан и Нюй-ин[164] зовут меня вместе пойти к супругу Шуню? А может, Ли Тай-бо хочет поговорить со мной о стихах? Или меня ищут четыре седовласых старца[165] с гор Шаншань, чтоб поиграть в шахматы? Или фея Магу с небесной горы Тайшань[166] хочет, чтоб я окликнула Сукхян[167]? Кто же зовет?

Тут юноша Ли снова окликнул ее. На этот раз Чхунхян узнала его голос и /24а/ прямо опьянела от счастья. Она расчесала волосы и с трудом поднялась.

— Во сне это или наяву? — волновалась она. — Как он мог прийти сюда? Может, он спустился с небес? Или прилетел на облаке? Вы, наверно, были заняты по службе и не могли прийти сюда?

Может, вы не приходили, потому что те горы высоки?

Может, вы не приходили, потому что вода помешала? Отчего же от вас даже весточки не было? Ведь я могла умереть. Ушла бы в другой мир, и тогда только там мы бы снова увиделись Теперь мы встретились, и радость моя безмерна! Счастье мое безгранично! Словно дождь вижу во время семилетней засухи, словно вижу солнце во время великого потопа. Какая радость! Вы своими словами оживили меня.

С трудом переставляя ноги в колодках, она подошла к тюремной двери и попыталась выглянуть наружу.

— Эго, эго! Желанный меня зовет! Сейчас увижу лицо любимого!

Юноша Ли подошел ближе, и Чхунхян приникла к щели в дверях. Она вздыхала, проливая слезы:

— Неужто это мой любимый? Почему вы в таком виде? Вы стали нищим, а я стану злым духом в темнице. Отчего небо так безжалостно ко мне?

— Моя судьба тоже сложилась неудачно, — ответил ей юноша Ли, — экзамен я не смог сдать, потому и стал таким. /24б/ На кого посетуешь? Но наш союз крепок, я не посчитал далекой дорогу в тысячу ли и пришел к тебе. Зачем горевать? У нас с тобой несчастливая судьба, поэтому так все и получилось, но непременно наступят и хорошие времена! Не горюй, успокойся!

— Как тоскливо! Как тоскливо! Почему я так несчастна! — проговорила Чхунхян и позвала мать.

— Зачем ты меня зовешь? — спросила та. — Дни и ночи я надеялась, а теперь и надеяться не на что. Зря мы ждали. Разве случалось еще с кем-нибудь такое несчастье?

— Не надо так говорить, — сказала ей Чхунхян, — в пословице сказано: «Пусть даже небо обрушится, все равно можно найти лазейку, чтобы выбраться!», «И от смертельной болезни найдется живительное лекарство!» Не надо так убиваться, сделайте лучше то, о чем я вас прошу. Возвращайтесь домой и ухаживайте за господином. Приготовьте ему ужин, подайте как следует. Постелите ему постель в спальне и убаюкайте, как меня убаюкивали. Продайте безделушки из моей корзинки, шпильки, куски шелка и справьте для господина хорошее платье.

А юноше она сказала:

— Ступайте ко мне в дом и отдыхайте. Завтра день рождения сато, и в конце пира меня должны казнить.

Голова ее в колодке задрожала, /25а/ а юноша Ли, сказав ей, чтобы она не волновалась, ушел вслед за матерью Чхунхян. Когда они миновали поворот, мать спросила его:

— Куда это вы собрались?

А юноша Ли как ни в чем не бывало ответил:

— Хоть вы и плохо со мной обращаетесь, но я все же переночую у вас, а завтра уж уйду. Так что вы не беспокойтесь.

Он пришел в дом Чхунхян, переночевал, а на следующий день на рассвете отправился к воротам управы и стал все выведывать.

Готовились праздновать день рождения правителя. Посмотрите, как распоряжается пходжан![170] Он велел прибрать комнаты в управе и высоко натянуть тент, похожий на облако. Вокруг расставили ширмы с нарисованными на них пейзажами, зверями и пионами, расстелили циновки с изображением цветов и трав, расставили светильники, обтянутые шелком, ночные посуды, плевательницы и пепельницы. После того как расселись по порядку все высшие чиновники ближайших уездов, появились старые кисэн в сопровождении молоденьких, разодетых в пестрые платья и почтительно следовавших справа и слева. На столиках были расставлены яства, повсюду раздавались звуки комунго, янгым, сэнхван и кэяк[171], словно яшмовые подвески звенели. Кисэн, исполнив танец «ипчхум», станцевали танец с мечами. Комунго были подобны лодкам — лодки с женщинами на голубых волнах!

Юноша Ли тоже хотел войти туда, но его схватили и выгнали за дверь.

— Скоро ваше веселье /25б/ кончится слезами, — проворчал он, — а пока веселитесь, веселитесь как следует! Ловко я вас провел! В штаны от страха наложите! — И он захихикал за дверью.

Послышался стук — это начали играть в ют[172]. А пока он злой бродил без дела, стражник, что стоял у ворот, отошел по малой нужде. Юноша воспользовался этим, прошмыгнул внутрь и вошел прямо в управу. Правитель, заметив его, рассердился и, подозвав наджоля[173], приказал выгнать нищего. Стоявшие неподалеку наджоли тут же подскочили, схватили юношу за шиворот и выволокли наружу. Сдержав свой гнев, он снова стал прохаживаться возле ворот управы, обдумывая, как бы пробраться внутрь. Тут он заметил, что в одном месте, позади управы, ограда разрушилась и ее завесили мешком из-под риса. Он тихонько пролез и, поднявшись прямо во флигель к правителю, сказал:

— Я случайно оказался тут, нельзя ли и мне испробовать кушаний с вашего великолепного стола?

Правителю это не понравилось, а генерал из Унбона засмеялся и сказал:

— Я ничего не буду иметь против, если вы займете место справа.

Юноша Ли уселся и вскоре очистил весь поднос с едой. Тогда генерал из Унбона приказал слуге /26а/ принести столик с вином и подать ему. Слуга налил вина и подал юноше, но тот не взял.

— Пусть какая-нибудь из здешних кисэн споет мне «Застольную»! Я человек холостой, обходительный, ну как? Неинтересно пить вино без застольной песни. Выберите среди кисэн самую хорошенькую и пошлите!

Правитель, услыхав это, возмутился:

— Экий мерзавец! Послушался я генерала из Унбона — и теперь вот приходится смотреть на этого противного оборванца.

А унбонский генерал засмеялся и приказал кисэн подойти к нищему. Одна из женщин поднялась и неохотно приблизилась.

— Давай без всяких церемоний, — сказал ей юноша Ли, — у меня без застольной песни вино в глотку не лезет!

Кисэн налила вина и запела:

— Прекрасно! — воскликнул Ли. — Спой еще!

И она снова запела:

После того как она пропела песни, им подали большой столик с яствами. Юноша Ли, приняв его, поставил и взглянул: на старом столике с отломанными углами стояла миска куксу[180], кусок лепешки, /27а/ кусок говяжьей грудинки, один жужуб и один каштан. Ему подали, как министру, но юноша разобиделся и обеими ногами опрокинул столик. Все сидящие справа почувствовали себя неловко, а юноша Ли разошелся: он размазал рукавом пролитое и стряхнул прямо на столик сидящим справа. Какой ужас! Все лицо правителя оказалось забрызганным! Правитель поморщился и сказал:

— До чего же отвратительны люди! Это из-за унбонца меня так опозорили. И зачем я послушался его!

Но тут снова заговорил юноша Ли:

— Благодаря заботам родителей я обучен грамоте. Я славно попировал здесь, и с моей стороны было бы невежливо уйти просто так. Вы ничего не имеете против, если я по заданной рифме сочиню стихотворение?

Сидящие справа назвали рифму:

— Плоть — «ко», высокий — «ко»!

Ему дали тушь и кисточку. Ли тотчас написал ответ и подал.

Сидящие справа, взяв стихотворение, прочитали и принялись размышлять, а унбонец только взглянул, как сразу догадался, в чем его смысл: прекрасное вино в золотых бокалах — это кровь тысячи людей; прекрасные кушания на яшмовых блюдах — это /27б/ плоть тысячи людей; воск, капающий со свечей, — это слезы народа, а там, где громко распевают песни, громко звучит ропот народа. «Критикует правление и печется о народе — это подозрительно. Некогда Чу Хэннан[182] оказался первым среди тридцати шести. Надо бы и мне пораньше улизнуть», — решил генерал и сказал правителю:

— Завтра у меня день раздачи риса крестьянам, поэтому я не могу веселиться с вами весь день. Мне нужно идти. — И он ушел первым.

Тут слуга ревизора вынул ревизорский знак и, постучав в ворота, заорал:

— Прибыл тайный ревизор!

Весь уезд содрогнулся. Началась паника. Ломали хэгым[183], флейты, перебили комунго и барабаны. Высокие чиновники всех уездов, словно мыши, бросились врассыпную. Правитель Имсиля, пытаясь надеть шляпу боком, завопил:

— Кто заткнул отверстие в шляпе? — и как бешеный выскочил наружу.

Правитель Чонджу в этой неразберихе уселся на лошадь задом наперед и заорал слуге:

— Куда же девалась голова?.. А вообще наплевать, поехали быстрее!

Правитель Ёнсана до того напугался, что схватил себя за чуб и принялся тузить себя.

— Ой, меня кто-то поймал! — кричал он. — Ну да ладно, побежали отсюда скорей!

/28а/ Уездные чиновники обмочились, в управе все наложили в штаны. Правитель затрясся и проговорил:

— От страха и у меня голова идет кругом... Мы тут все потонем в дерьме!

В самый разгар суматохи ревизор отстранил от службы намвонского правителя и отправил во дворец донесение. После этого он все в управе привел в порядок и разобрался в делах правления, а потом приказал младшим чинам управы привести узников и прежде всего — главную преступницу, Чхунхян.

Тюремщик привел Чхунхян. Она держалась за колодку на шее и громко причитала.

— Я так просила молодого господина хоть колодку мне подержать сегодня, но он, видно, не вынес холода и куда-то ушел. Сейчас будут решать, жить мне или умереть, а он ушел куда-то. Не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья?

Наджоль подошел к Чхунхян и сказал:

— С сегодняшнего дня ты по приказу правителя поступаешь к нему в наложницы. Приготовься к этому!

— У меня столетний союз с сыном прежнего правителя, — возразила ему Чхунхян. — Я не стану подчиняться этому приказу!

Тогда заговорил ревизор:

— Ива и роза при дороге, а туда же, целомудренна! Отчего это ты, интересно, будучи подлой кисэн, поверила молодому господину Ли и /28б/ теперь хранишь ему верность? Станешь моей наложницей! Нечего и разговаривать!

— Какой бы я ни была подлой, — сказала в ответ Чхунхян, — но разве я пойду наперекор самой себе после такого жестокого наказания? И вы, правитель, не пытайтесь меня сломить! Воля моя неизменна!

— Разве не прекрасна твоя верность?! — воскликнул ревизор и приказал кисэн зубами перегрызать на ней колодку. Кто же осмелится не повиноваться его приказанию? Кисэн подбежали и, разломав колодку, сняли ее.

— Подними голову и взгляни на меня! — приказал ревизор.

— Не стану я на вас смотреть и говорить больше не буду! — промолвила Чхунхян. — Лучше убейте меня! Исполните желание несчастной!

Ревизору стало жаль ее.

— Как бы тебе ни было противно, подними глаза хоть на одно мгновение и взгляни на меня.

Чхунхян, прислушавшись к его голосу, заколебалась, подняла голову и взглянула: это был молодой господин Ли! В порыве радости она подбежала к нему.

— Какое счастье! Разве случалось когда-нибудь такое? В древности даже Хань Синь[184] жил на средства прачки и терпел лишения, а потом стал полководцем княжества Хань. Кто же мог заранее это предвидеть? Цзян Тай-гун тоже бедствовал восемьдесят лет и /29а/ удил рыбу на берегу реки Вэйшуй, а потом стал первым министром при государях Чжоу. Разве могли об этом знать заранее? А кто мог предвидеть, что любимый, явившись в прошлый раз нищим, теперь станет тайным ревизором? Разве могла я знать, страдая в темнице, что теперь встречусь с любимым и увижу белый свет? Как хорошо! Мой супруг — ревизор! Во сне это или наяву? Правда это или неправда? Радость моя бесконечна, и вы, супруг-ревизор, тоже радуйтесь! Вчера нищим приходил на меня посмотреть, а сегодня стал ревизором! Я не могла об этом знать заранее!

От радости она плясала и прыгала. Тут пришла ее мать с рисовым отваром. Увидев эту сцену, она проговорила:

— Если уж так обернулось дело, может, и мое имя занесут в книгу как хранившую целомудрие? Ох-ох, вот беда-то! Случались ли когда-нибудь такие неприятности? Некогда верный подданный Цюй Юань[185], потерпев неудачу в своих надеждах, бросился в реку Мило и погиб. Бо-и и Шу-ци, храня верность, умерли голодной смертью в горах Шоуяншань. Если б ты последовала их примеру, тоже стала бы «выдающейся женщиной»! Лучше бы ты бросилась в реку Сянган и погибла! — И она с плачем подошла поближе. Тут чиновники, увидев ее, бросились поздравлять:

— Какое счастье! Какое счастье!

— Что случилось? — спросила с удивлением мать Чхунхян и /29б/ заглянула в щель в воротах. Вдруг она подпрыгнула от радости, горшок с рисовым отваром отбросила на десять ли и захлопала в ладоши.

— Эх, хорошо! Когда еще под небесами случались такие необыкновенные дела? И я-то затесалась сюда, прямо как Ли Кунджон[186] с веером трех поколений, вроде коралловых бусин, нанизанных на нитку для янтаря, или красных бус в прическе старика, будто ячменное зерно в треснувшей ступе, словно суп в дырявом котле! Чхунхян-то попала в ревизорши! А мать Чхунхян — теща ревизора! Правда это или нет? Какое счастье! — В безумной радости она пустилась в пляс.

— Эх, хорошо! Какая радость! Как хорошо! Сначала оставил мою Чхунхян и уехал, а теперь прямо осчастливил меня! Радость моя безгранична, счастье бесконечно! Пусть у каждого из вас так оставляют дочерей! И если ваши дочери будут так же почтительны, то и вы скажете, что справедливо говорят: «Не цени рождение сына, а цени рождение дочери»!

Пока она так радовалась, намвонскому распорядителю церемониями приказали:

— Приготовь все для пира!

/30а/ Все веселились вместе с Чхунхян, а потом ревизор рассказал, как он учился, сдал экзамены и пожелал стать ревизором. Чхунхян поведала ему о своих страданиях. Целый день они радовались и печалились. А потом ревизор призвал слепого и дал ему много золота да похвалил за то, что правильно нагадал, а тюремщику дал провизии и похвалил за то, что усердно служил. На следующий день после празднеств он закончил оставшиеся дела и отправился с ревизией по стране. Государь, прослышав обо всем, обрадовался:

— В древности было много таких, кто хранил верность. Нынче же это случается очень редко. Разве не прекрасна эта история?

Государь возвеличил Чхунхян и пожаловал ей титул «преданной жены», а ревизора похвалил за усердную службу и щедро наградил. Поблагодарив государя за благодеяния и сто раз поклонившись, ревизор вместе с Чхунхян покинул столицу. Родились у них сыновья и дочери, и они вместе радовались сто лет.

Вообще-то необыкновенная верность и у замужних женщин встречается крайне редко, а тем более такая преданность у певички — вот в чем здесь главный смысл! Ведь это большая редкость и в древности и теперь! Я записал вкратце эту историю для того, чтобы такая необыкновенная верность служила назиданием для потомства. /30б/ А еще — те мужи, что служат государю, ни в коем случае не должны быть двоедушными!