В Рукописном отделе Ленинградского отделения Института народов Азии АН СССР среди рукописей и ксилографов бывшей коллекции известного английского востоковеда В. Дж. Астона находятся памятники корейской средневековой литературы. Эти памятники представляют собой серию ксилографов (всего тридцать произведений), которые объединены в семь томов, заключенных в европейские переплеты. Сами ксилографы отпечатаны на тонкой корейской бумаге низкого качества, сероватого цвета. Печать местами нечеткая, отдельные знаки не читаются. Это объясняется прежде всего качеством бумаги, а также тем обстоятельством, что большинство собранных здесь ксилографов не являются первыми оттисками. Почерки свидетельствуют о том, что тексты для каждого произведения были написаны разными переписчиками. Пагинация китайская, отдельная для каждого сочинения. Некоторые ксилографы имеют колофоны, в которых указаны время в циклическом летосчислении[1] и место издания. На шмуцтитуле первого тома есть пометка: Aston, Oct. 1881. Вероятно, эго дата приобретения коллекции.

Коллекция ксилографов, очевидно, представляет собой собрание так называемых «ияги чхэк» — наиболее известных произведений корейской средневековой прозы, которые записывались только корейским национальным письмом, без иероглифики, издавались на дешевой бумаге и были рассчитаны на широкого читателя. В «ияги чхэк» обычно включались произведения малых форм — повесть, новелла.

Для настоящей публикации выбрана одна из повестей, помещенная в т. VI данного собрания — 춘향젼 권지단 («Краткая повесть о Чхунхян»).

Том VI содержит пять памятников, переплетенных вместе, очевидно, Астоном. Памятники отделены друг от друга прокладками из белой европейской бумаги. На шмуцтитуле имеется подпись Астона, а также составленное им оглавление на корейском языке с английской транскрипцией, написанные черными чернилами:

Collection of Corean Books

Vol. VI

I. Niu hap 뉴쳔

II. Heung-puchön 흥부젼

III. Chhun hyang chön 츈향젼

IV. Tang li syong chön 당리숑젼

V. Ok Chyu ho yön 옥쥬호연

Названия первого и третьего памятников сопровождаются пометками:

I. Dictionary of Chinese characters arranged by categories.

III. Translated by M. Rosny under the title Printemps Parfumé.

Название четвертого памятника записано Астоном неверно. Следует: 당틔죵젼 («Повесть о танском Тай-цзуне»).

На первом листе первого памятника есть экслибрис Астона (киноварь): 英國阿屯頁藏書 (Англия, библиотека Астона).

Публикуемый ксилограф «Краткая повесть о Чхунхян» имеет объем 30 листов, его формат — 22,9×28,5 см, рамка — 22,5×17,5 см, количество строк на странице — 14, в каждой строке насчитывается 24-26 слогов. Текст сплошной, слова не разделены интервалами, размечены только стихи. Каждый лист на полях помечен первым слогом названия — 춘.

На прокладке из европейской бумаги, отделяющей этот ксилограф от предыдущего, имеется приписка Астона, сделанная черными чернилами: Chhun-hyang-chön M. Rosny’s «Printemps Parfumé».

Во многих местах текст ксилографа с трудом поддается пониманию. Во-первых, чтение затруднено нечеткостью печати. Во-вторых, целые отрывки китайского текста — строки стихов, цитаты из сочинений китайских конфуцианских классиков, традиционные поэтические выражения и т. д. — записаны в ксилографе корейским фонетическим письмом, и нет уверенности, что во всех случаях нам удалось подобрать соответствующие иероглифические эквиваленты. Понимание текста затруднено еще и тем, что подобные цитаты иногда даны в неправильном чтении. В ксилографе есть и опечатки[2].

Не случайно, что повесть, написанная корейским фонетическим письмом, появляется в дешевом ксилографическом издании. Художественная проза на корейском языке, в особенности проза малых форм, считалась в средневековой Корее литературой «второго сорта». Она не допускалась в официальные издания и распространялась в виде рукописей и дешевых ксилографов. Большинство этих произведений обладало никоторыми чертами, сближающими их с фольклором. Так, хотя они были авторскими (например, «Облачный сон девяти» Ким Манджуна), имена авторов никогда не ставились на книгах: это мало интересовало средневекового читателя, да подчас и писатель не был в этом заинтересован. Сближает их с фольклором и то, что в этой литературе очень широко использовались и разрабатывались «ничьи», бродячие сюжеты и образы, перешедшие сюда из области устного народного творчества.

Рассказ о любви девушки из низшего сословия к юноше знатного рода появился в Корее в середине XVIII в. и был необычайно популярен, особенно в XVIII-XIX вв. За это время в народе было создано множество песен, сказок, театральных представлений. Первые известные литературные варианты сюжета «Чхунхян» появились на рубеже XVIII-XIX вв. Анонимными авторами примерно в одно и то же время создаются две повести, которые сохраняют в общих чертах основную сюжетную линию, но одна из них написана в прозе — «Повесть о Чхунхян, изданная в столице», а другая в стихах — «История о верности Чхунхян». Последняя повесть положила начало дальнейшим обработкам сюжета «Чхунхян» в виде музыкальной драмы — «чхангык».

На сюжет «Чхунхян» написано множество повестей, часть из которых под разными названиями издана во второй половине XIX — начале XX в. Одним из последних произведений была повесть корейского писателя Ли Гвансу (李光沬) «Еще раз о Чхунхян» (一說春香傅), которая появилась в 1929 г.

Профессор Чо Юндже, современный южнокорейский литературовед, автор многих работ по истории корейской средневековой литературы, насчитывает двадцать повестей на этот сюжет, изданных в разное время[3]. Однако очень многие повести, рукописные и ксилографические, находившиеся в частных собраниях, остались вне поля зрения исследователей. К такого рода произведениям относится и «Краткая повесть о Чхунхян», хранящаяся теперь в Рукописном отделе ЛО ИНА АН СССР.

«Повесть о Чхунхян» — это рассказ о любви: не об абстрактной конфуцианской верности и добродетели, а о чувственной человеческой любви. Радость жизни, все прекрасное, истинно человеческое, искреннее и свежее воспевается в этой повести наперекор старому и косному.

Любовь и верность любви — лейтмотив повести, главная ее тема. Это косвенно отражено в имени героини в виде литературного намека: «Чхунхян» означает «Весенний аромат», весна — пора любви, весной встречаются герои повести, весной вспыхивает их яркая любовь. Но любовь героев настолько противоречит феодальным понятиям о моральном долге, о нормах поведения юноши и девушки, стоящих на разных полюсах общества, что на протяжении всего повествования им приходится бороться за свое право любить и быть верными любви. Драматизм событий держит читателя в постоянном напряжении, которое достигает наивысшей точки, когда Чхунхян попадает в руки несправедливого и развратного чиновника, олицетворяющего произвол и жестокость.

На протяжении ста с лишним лет бытования сюжета о любви Чхунхян и Моннёна в разных произведениях он остался неизменным. Собственно, такое изложение событий и должно было остаться обязательным для всех произведении о девушке Чхунхян, потому что главное в них — показать любовь и верность любви героини «неблагородного», «подлого» звания.

Любовь и верность женщины «подлого» происхождения послужили мотивировкой для создания развернутого сюжета. Но сюжет не создается из простого описания взаимной любви, для этого нужна «любовь с препятствиями»[4]. Здесь такими препятствиями оказываются разлука и козни нового правителя уезда. Сюжет строится по типу кольца: А — встреча героев, Б — разлука, В — испытание верности, Г — приезд героя в должности ревизора, Д — спасение Чхунхян, А' — соединение влюбленных. Героиня попадает в затруднительное положение и вот-вот должна погибнуть, но в решающий момент приходит помощь, и влюбленные вновь счастливы.

В произведении два основных героя, и с каждым из них связан определенный круг событий. Эти события не перебивают друг друга, тема героя доводится до логического конца. Вот как описывается то, что случилось с героями после разлуки. Сперва развивается тема Чхунхян: ее тоска в разлуке, приезд нового правителя, отказ Чхунхян стать его наложницей, наказание и тюрьма. События доведены до кульминационного момента, когда героиню должны казнить, и здесь линия Чхунхян прерывается, начинается линия Моннёна. Рассказывается о том, как Ли Моннён сдал государственные экзамены и получил должность ревизора южных провинций. Он отправляется на ревизию и прибывает в Намвон как раз ко дню рождения правителя, когда и должна совершиться казнь Чхунхян. Здесь обе линии смыкаются: излагаемые события касаются одновременно обоих героев.

Структура повести проста: действие развивается постепенно, одно событие сменяет другое во временной последовательности. Следствие нигде не описывается раньше причины. Наблюдается лишь один временной сдвиг: оставив Чхунхян в темнице, автор возвращается на год назад, к тому времени, когда Моннён приехал в столицу, и прослеживает его дальнейшую судьбу. Этот сдвиг совершается вместе с переходом от темы Чхунхян к теме Моннёна; переход мотивирован сценой предсказания в тюрьме, когда слепой пророчит впавшей в отчаяние Чхунхян встречу с Моннёном и счастливый исход. Смена тем совершается в острый момент, когда читателю неясна судьба героини, которую он оставляет на краю гибели. Таким образом, переход к теме Моннёна служит цели торможения действия и играет вполне определенную роль в композиции произведения. Следует добавить, что предсказания и вещие сны характерны для средневековой литературы вообще и для повести в особенности. Автор вводит их, когда хочет намекнуть на дальнейший ход событий.

«Краткая повесть о Чхунхян» построена так, что последовательное развертывание событий может задерживаться и прерываться. В изложении, таким образом, устранены монотонность и однообразие, появляются препятствия и ступени, которые задерживают внимание и создают своеобразный структурный рисунок.

В повести можно выделить несколько приемов, «останавливающих» действие. Это прежде всего прием детального описания, который обычно используется в тех случаях, когда автор хочет обратить специальное внимание на какой-нибудь момент. В повести он чаще всего связан с самой героиней. Так, представляя читателю героев и рассказывая о весне и первой встрече, автор подробно описывает внешность Чхунхян, мельчайшие детали ее одежды[5]. Так же детально описана комната Чхунхян с перечислением всех предметов обстановки, утвари, картин[6]. Привлекает внимание автора и богатое угощение, приготовленное в доме Чхунхян для свадебного пира[7]. Но описания эти условны. Например, бесконечное перечисление вин и яств, поданных для угощения Моннёна, скорее подошло бы для описания богатого королевского пира; а картин, мебели и утвари у Чхунхян столько, что при всем желании это невозможно разместить в одной комнате. Но автора мало интересует реальность того, что он описывает; ему необходимо показать необыкновенность героини и всего того, что ее окружает.

Средневековая художественная проза не выделяет главного из ряда признаков, чтобы одним штрихом воссоздать целую картину, для этого ей надо представить эту картину в мельчайших подробностях, не упустив ни одного признака. Так появилось описание внешности Моннёна-ревизора, переодетого, нищим, или описание запущенного сада Чхунхян.

Другим распространенным в повести приемом замедления действия является форма условного диалога (или монолога), где задаваемые вопросы (или предположения) заведомо рассчитаны на отрицательные ответы и только один, последний, устанавливает истину. Автор заставляет читателя как бы пройти запутанный лабиринт, где на каждом повороте — новая художественная неожиданность.

Вот диалог слуги и Моннёна, впервые увидевшего Чхунхян

«— Что там такое?

— Где? — спросил слуга.

— Вон там. Что это виднеется? Может, небесная фея сошла сюда?

Слуга ответил:

— Здесь ведь не священные горы Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу. Как могла здесь очутиться фея?

— Тогда что это такое? Может быть, золото?

— Говорят, что золото родится в реке Лишуй, — ответил слуга, — а здесь ведь не река Лишуй. Откуда взяться золоту?

— Может, это яшма?

— Говорят, что яшма встречается в горах Куньлунь, но это не горы Куньлунь! Откуда же здесь яшма?

— Тогда что это такое? Может быть, цветок шиповника?

— Здесь не десятки ли чистых песков. Откуда возьмется шиповник?

— Наверно, это оборотень.

— Тут нет крутых, скалистых гор. Откуда ж быть оборотню?

Юноша Ли разгневался:

— Ну, тогда что это, наконец?

— Ах, то! Ну, тогда совсем другое дело! — ответил слуга. — Это дочь здешней кисэн Вольмэ — Чхунхян»[8].

Или монолог Чхунхян в темнице при встрече с Моннёном:

«Кто меня ищет? Может быть, это Чао-фу и Сюй-го — отшельники с реки Иншуй — зовут меня, чтобы поговорить о делах правления? Или духи знатоков вина приглашают меня? А может, это Бо-и и Шу-ци, что жили в горах Шоуяншань, призывают меня умереть, сохранив верность? Может быть, Э-хуаи и Нюй-ин зовут меня вместе пойти к супругу Шуню? А может, Ли Тай-бо хочет поговорить со мной о стихах? Или меня ищут четыре седовласых старца с гор Шаншань, чтобы поиграть в шахматы? Или фея Магу с небесной горы Тайшань хочет, чтоб я окликнула Сукхян?»[9].

Наконец, третий прием задержания действия — стихи. Так, три страницы описания любовной сцены целиком заполнены стихами. Здесь не ощущается развития действия, мы не знаем, сколько часов или дней герои провели вместе, они просто обмениваются стихами, которые и должны рассказать о их любви. Эти стихи поражают неожиданностью формы. Первая песня Моннёна, например, написана в форме «Азбуки» — книги для обучения детей китайским иероглифам. Каждая строчка стихотворения составлена как бы для того, чтобы растолковать иероглиф и перевести его значение на корейский язык:

Иногда стихотворение играет чисто формальную роль. Это своеобразная шарада: нужное слово зашифровано в стихотворных строках. Вот пример:

Человек — «ин», год — «ён», «инён» — судьба.

Строение сюжета «Чхунхян», как, кстати, и многих других средневековых корейских повестей, обязательно предполагает появление «спасителя», который выручает героев в критический момент. Это мудрый, справедливый чиновник, который должен наказать зло и по достоинству оценить добродетель. Сами главные герои обычно не предпринимают никаких шагов для того, чтобы выйти из затруднительного положения. Как правило, главный герой средневековой повести является воплощением какого-либо одного достоинства: верная жена, преданная дочь, справедливый чиновник и т. д. Образ его условен и схематичен. Средневековое произведение и строится так, чтобы на целом ряде поступков показать проявление этого качества в герое. Второстепенные персонажи часто трактуются менее условно. В «Краткой повести о Чхунхян» это — панджа — слуга на посылках и мать Чхунхян — старая кисэн Вольмэ. Их поведение зависит от обстоятельств. Они могут быть угодливыми слугами; бесправные, они хитростью и изворотливостью преодолевают трудности и добиваются успеха. Вольмэ еще и заботливая, любящая мать. Интересно, что этот образ имеет и социальную характеристику: у профессиональной кисэн свое мнение о границах женской добродетели и верности, поэтому поведение Чхунхян, отказавшейся от выгодного положения наложницы правителя, достойно, с ее точки зрения, всяческого порицания.

В «Краткой повести о Чхунхян» уже нарушен принцип пассивности героя, хотя это произошло пока в схематическом плане: образ традиционного «спасителя» слит с образом главного героя. Ли Моннён, выступая в роли королевского ревизора, справедливого чиновника, выручает Чхунхян из беды и, таким образом, как бы сам устраивает свое счастье.

Гораздо сложнее, чем в более ранних произведениях на этот сюжет, получился образ самой героини, особенно в первой части повести, до разлуки. Чхунхян здесь — кисэн, которая сама заботиться о своей судьбе. В сцене первого свидания с Моннёном она бойко разговаривает с юношей, весьма «прозаично» рассуждает о том, как выгоднее устроить свою жизнь, и, наконец, решив соединить с ним судьбу, практично требует расписку: «Дайте письменное обещание, что не забудете меня до самой смерти!» Тем неожиданнее воспринимается ее верность любви, супружескому долгу.

Вся вторая часть повести — после разлуки и приезда нового правителя — построена так, чтобы «по этапам» продемонстрировать перед читателем необыкновенную преданность героини. Первый ее смелый поступок во имя верности — отказ явиться на смотр к новому правителю; далее, она непокорна воле правителя, дерзко возражает ему, и правитель приказывает избить ее палками и затем казнить. Чхунхян согласна скорее принять мучения и смерть, чем нарушить клятву верности любимому. Образ Чхунхян стал более многозначным, однако автора еще держит в плену стремление изобразить идеального человека, приблизить героя к установленному нормативу. Поэтому на первый план выдвинута верность — та черта, которая должна характеризовать Чхунхян как идеальную героиню, она и заслоняет все остальные характеристики.

Несколько слов об особенностях языка.

В повести широко используются китаизмы. Это — особенность языка средневековой повести, которая относилась к так называемой простонародной литературе и в высших слоях общества третировалась как «чтиво для женщин и простого люда». Для авторов произведений этого жанра описание красивого не мыслилось без китайского образа, цитаты из стихотворения[12]. Такой язык звучал «возвышенно», «поэтично».

Однако со временем употребление китаизмов стало каноном для подобного рода произведений художественной прозы. Канонизация формы привела к стандартизации языка. Китайские образы превратились в словесные штампы, которые кочевали из произведения в произведение и одинаково использовались для описания одних и тех же явлений. Например, в описании красивой женщины непременно есть «брови-бабочки» (蛾眉), «глаза — осенние волны» (秋波), а для картины весенней природы обязательны «цветы персика и сливы» (桃花李花), «зеленые тени и ароматные травы» (綠陰芳草). Постепенно китайский образ утратил необычность, стал привычным, и в языке повести как противопоставление китайским образам появляются просторечия, нарочито приземленные образы, описания «обычного», а не особо красивого. Рядом с китаизмами эти «просторечия» давали ощущение новизны.

В языке «Краткой повести о Чхунхян» значительно сокращен китайский элемент (в сравнении с другими повестями на этот сюжет, написанными ранее), появились описания «обыденного», вульгаризмы, просторечия.

Сравним два описания весны. Одно (в более ранней повести — «История о верности Чхун Хян») изоблует китаизмами:

«Что это было за время? Стояла весна — прекрасная пора для развлечений. Окликая друг друга, стайками повсюду носятся стрижи. Резвясь весною, парами летают, как будто споря, кто больше рад весне.

Золотая иволга зовет к себе подругу, кругом деревья зеленеют — целый лес. Настало время куковать кукушкам. Лучшая пора в году!»[13].

В другом, рядом со стандартной строчкой о цветах и ивах, дана обычная, «земная», а не возвышенно-прекрасная весна:

«Травы и деревья, все живые существа были полны радости. У барсука появились четверо внучат, а жаба вывела детенышей. Вот что это было за время!»[14].

Так же обыденно выглядит запущенный сад Чхунхян. И хотя главную роль здесь играет традиционный утун, он не навевает традиционных мыслей о поэтичном одиночестве, а просто «объеден червями»[15].

Просторечия, даже натурализмы появились в речи героев. Сравним, например, обращение слуги к Чхунхян в ранней повести и в «Краткой повести о Чхунхян»:

«Ты привязала качели как раз там, где с башни Кванхан все видно. Когда ты прыгнула, твои ножки были похожи на огуречные семечки, а как стала ты качаться среди белых облаков, подол алой юбки распахнулся, белый шелк нижней юбки развевается под свежим ветерком, и кожа твоя сверкает белизной средь белых облаков, как нутро тыквы-горлянки. Молодой господин увидел тебя и позвал»[16].

В «Краткой повести о Чхунхян»:

«А ты если уж надела шелковое платье, так не выставляй наружу задницу. Молодой господин как приклеился глазами к твоей левой ягодице, так все в Намвоне, кроме тебя, перестало для него существовать!»[17].

Во втором случае из речи исчезли изысканные поэтические обороты, она стала более простонародной, подчас даже грубоватой. Вообще условно-поэтические описания встречаются в повести сравнительно редко; в большинстве случаев они связаны с образом Чхунхян, оттеняют ее чистоту и необыкновенность, и часто просто перенесены без изменений из ранее созданных повестей, в частности из «Истории о верности Чхун Хян».

В повести много стихов. Как правило, это — любовные каса и чан-сиджо, которые включены в текст как песни. Например, Чхунхян поет для Ли Моннёна известное каса «Подношение вина» и чабсори; песни исполняют кисэн на пиру у правителя. Отрывки из стихов встречаются и в речи героев. Так, Чхунхян, прощаясь с Моннёном, говорит словами известного каса «Желтый петух», а Моннён, рисуя Чхунхян ее будущую одинокую старость (если она откажется от его предложения), использует образы из чан-сиджо.

Во многом, по сравнению с «Историей о верности Чхун Хян», изменились герои повести. Моннён уже побывал в зеленых теремах, «знавал необыкновенных красавиц», но только встреча с Чхунхян принесла ему большую любовь. И Чхунхян здесь — не кроткая дочь кисэн (но сама не кисэн!), в строгих правилах воспитанная своей матерью и не смеющая шагу ступить без ее разрешения (собственно, необыкновенная стойкость и верность героини в ранней повести[18] — это логическое завершение той суммы качеств, какими она была наделена с самого начала). Чхунхян в краткой повести — обыкновенная певичка, бойкая горожанка, которая привыкла самостоятельно принимать решения, устраивать жизнь по своему усмотрению. Моннён оказался для нее тем единственным, ради которого она готова пожертвовать всем, и мученический венец, постоянство в любви является здесь в какой-то степени попыткой дать развитие этого образа, а не стремлением нарисовать некий заранее заданный идеал женщины.

Совершенно очевидно, что автор «Краткой повести о Чхунхян» использовал не только известный литературе сюжет, но и ранние повести о Чхунхян (об этом свидетельствуют, например, поэтические описания, заимствованные из «Истории о верности Чхун Хян»). Однако в рамках готового сюжета автор создает оригинальное произведение, в котором уже нарушен средневековый схематизм в изображении героя.

Публикация «Краткой повести о Чхунхян» вводит в научный оборот новый образец корейской литературы первой половины XIX в., что несомненно представляет интерес для исследователей, так как проза этого периода бытовала в основном в рукописях, многие из которых до сих пор не известны науке. Публикация и изучение этих памятников даст возможность понять особенности переходного этапа — от средневековой к новой корейской литературе.

А. Ф. Троцевич.