В современной Японии не сохранилось ничего ни от прежнего блеска кугов, ни от великолепия даймё – словом, от всего того, что служило раньше предметом наиболее красноречивых описаний у путешественников по Японии. Конец японскому феодализму, просуществовавшему свыше восьмисот лет, пришел в 1871 году, когда его уничтожили, как вековую пыль, одним росчерком пера.

Старинная аристократия, точно так же, как многие из принцев страны, во многих случаях добровольно отказывались от своих земель, имущества, богатства и доходов и сделались верными подданными рода, царствовавшего у них в продолжение двадцати шести веков. Нигде в мире никакие классы общества так охотно не подчинились реформам, как японская аристократия, и никто так быстро не освоился, с внешней стороны по крайней мере, с европейскими нравами и обычаями, как местная знать.

Как велика была жертва, принесенная этой старинной аристократией своему отечеству, может судить только тот, кто ознакомился с тем, какой властью и значением пользовалась здесь каждая аристократическая семья в прежние времена.

Редко какая европейская аристократическая семья может насчитать у себя такое большое количество предков, как любая из семей японского куга, некоторые из которых берут свое начало еще за шестьсот лет до Р.N. Самая знаменитая и знатная семья в Японии – Фудзивара – происходит, например, от слуги деда Имму Тенно, родоначальника японской династии, и уже в продолжение 2600 лет судьба ее тесно связана с судьбой японского народа. Другие, как например, Суговара, Таира и Минамото, хотя и значительно моложе семьи Фудзивара («поле глициний» – по-японски), но все-таки старше всех европейских императорских семей, и все их предки занимали в свое время самые высокие посты в стране. Из современных 155 семейств кугов 95 ведут свое начало более или менее прямо от Фудзивара; все состоят в родстве с царской семьей, и значительная часть этих знатных семей имеют своими родоначальниками принцев крови. Обыкновенно это были побочные сыновья императора, присвоившие себе другие фамилии и основывавшие новые семьи: сыновья их, благодаря тесному родству с царской семьей, получали выгодные места, и почти во всякой семье сохранились такие посты в качестве родового наследства: большую часть таких наследственных должностей присвоила себе фамилия Фудзивара, и она как-то сумела сохранить их в своем роде в течение целых столетий. В седьмом веке даже все придворные посты и большая часть должностей губернаторов провинций были в их руках. Чуть происходило то же самое, что и в Корее, как я уже писал об этом в ранее изданной мною книге об этой стране. И как там семья Мин, так здесь семья Фудзивара окружила тесным, непроницаемым кольцом своего микадо, бывшего в ее руках послушным и безвольным орудием. Как в Корее члены семьи Мин назначали какую-нибудь из своих дочерей в супруги своему королю, чтобы упрочить над ним свое влияние, так и в Японии, в течение целых веков, все императрицы были из семьи Фудзивара, и даже живущая еще теперь в Токио вдова покойного императора и мать ныне царствующего происходит из этого могущественного рода. Эти семьи, как паразиты, кишели вокруг императорского рода, высасывали из него кровь, подкрепляя себя и ослабляя в то же время его силы. Таким образом, вся власть микадо постепенно переходила в руки придворной знати; из среды последней выходили и сёгуны вплоть до последнего времени, и в сущности не императоры, а они были фактическими хозяевами и правителями страны.

Наряду с кугами, или придворной знатью, в японских провинциях, как и в Германии, образовалась мало-помалу своя помещичья аристократия. Зажиточные крестьянские семьи увеличивали свои владения посредством браков и наследства, а их значение и положение улучшалось благодаря отдельным личностям, выдвигавшимся из среды родов; беспрестанные грабежи заставляли менее многочисленные и менее состоятельные семейства искать защиты у своих богатых соседей; беспорядки и восстания в различных местах страны заставляли правительство прибегать к помощи этих состоятельных семей для подавления бунтов, и поэтому в начале седьмого века им пожалованы были за заслуги подобного рода должности в провинциях и в пограничных областях империи. Царица Суйко издала в 603 году декрет, согласно которому всякому чиновнику присваивается дворянское достоинство, и, таким образом, в провинции постепенно образовалась служилая аристократия, стоящая во главе целого округа или даже области, как и теперь еще в Шотландии. Главы этих семейств называются даймё, т. е. «великими именами»; их было около трехсот человек ко времени крушения старого феодализма в семидесятых годах.

Как только семьи даймё достигли в своих округах богатства и значения, власть их, чем дальше, тем больше, увеличивалась соответственно величине их округа и энергии, с которой они выступали, или благодаря случайности, и вскоре они приобрели значение почти суверенов. В то время было очень легко достигнуть такого положения, так как путей сообщения совершенно не существовало, а власть императора была слишком слаба, чтобы препятствовать увеличению власти даймё. Куги, конечно, продолжали быть не только самой крупной и важной знатью страны, но даже законодателями Японии; но даймё были, в сущности, гораздо богаче и могущественнее, и многие из них обладали еще в первой половине прошлого (XIX) столетия огромными доходами. Их чин соответствовал величине последних. Так, например, самый богатый даймё Кага получал ежегодный доход в миллион коку риса (около двух миллионов гектолитров), а менее богатые получали до десяти тысяч коку риса (восемнадцать тысяч гектолитров).

Власть даймё стала еще значительнее в восьмом веке, когда издан быль указ, согласно которому все состоятельные крестьяне, умеющие владеть оружием, стрелять из лука и ездить верхом, должны были составить нечто вроде милиции страны под предводительством даймё. Это мероприятие можно считать самым значительным во всей истории царства микадо, так как благодаря ему все население страны разделилось на два класса: на земледельцев и солдат. Гриффис в своем сочинении «The Mikado’s Empire» совершенно верно заметил, что благодаря этому часть народа принуждена была вести особый образ жизни, заключающийся в путешествиях и приключениях и в силу этого должна была обладать разными военными добродетелями: военной честью, рыцарством и т. п., и таким образом образовался лучший класс японцев – самураи.

Самураи почти на протяжении целых столетий монополизировали такие доблести, как храбрость, рыцарство, патриотизм и интеллигентность. Это были люди, всегда готовые учиться, люди, которым можно приписать все великие реформы современной Японии: упразднение феодализма, свержение сёгуната и восстановление власти микадо. Их дух царит и теперь в Японии; их сыновья изучают в Европе западную цивилизацию; самураи могут считаться душою нации.

Каждый даймё имел под своим начальством большее или меньшее количество самураев (двумечников). Они делились на два класса: шицуко, или самураев высшего ранга, число которых в Японии доходило после упразднения феодализма до 260 000 человек, и соцу, или самураев низшего ранга, в количестве 167 000 человек.

Самые знатные даймё, у которых было большее количество самураев, и притом все – высшего ранга, были Сацума, Ходзё, Тоса и Гицен; собственно они и руководили идеями, приведшими к перевороту в последние десятилетия. И представители мужского поколения этих родов и теперь сохранили в своих руках бразды правления. Носители фамилии Ито, Ямагата, Ямада, Инуйе и Доки – все прежние самураи Ходзё; оба Сайго, Терапиима, Иошида, Ойяма, Курода – прежние самураи Сацума, роду которых принадлежал весь современный японский флот. Подобно тому как при дворе микадо куги постепенно захватывали в свои руки власть, так и при маленьких дворах даймё самураи, игравшие тут роль кугов, захватывали в свои руки власть даймё.

Всем округом правили самураи, а даймё совершенно не интересовались делами правления; они жили со своими семьями или в своих поместьях, или вблизи своих резиденций и проводили время не столько в военных упражнениях, сколько в занятиях играми, чайными церемониями, поэзией, представлениями старинных театральных пьес, танцами и пением. Во всяком случае, они сильно поддерживали изящные искусства, и все прекрасные изделия из фарфора и бронзы, все оружие, металлические изделия, материи и вышивки, вызывающие теперь такой восторг в посетителях наших музеев, были, большей частью, исполнены по заказу даймё. Но, с другой стороны, эта изнеженная, бездеятельная жизнь не могла, конечно, способствовать поддержанию в них былой энергии и деятельности; что же касается их жен, то они были не больше как куклы. В замках даймё не было ни умственного труда, какой замечался при дворе микадо, ни обязанностей и физического труда, как у жен самураев, так что жизнь жен даймё была, пожалуй, по словам Алисы Бэкон, скучнее и бесцельнее, чем жизнь всех других женщин в стране.

Стесненные бесконечными правилами этикета, лишенные того возбуждения, которое дает физический труд или интеллектуальная деятельность, эти женщины не жили, а прозябали. Нет поэтому ничего удивительного в том, что даймё во время владычества сёгунов из рода Токугава выродились и физически, и умственно, так как в жизни женщины не было ничего, что могло бы их сделать подходящими матерями и женами сильных мужчин. Нежные, изящные, неестественные, ловкие на всякие пустячки, но неспособные к самостоятельным поступкам, они, правда, были во всех отношениях важными дамами с инстинктом благородства и чести, привитым им с детства, но долгие годы затворничества, раболепие сотен слуг, беспрестанное изучение сложных японских церемоний, соответствующих их положению, сильно отзываются еще до нынешнего времени на этих созданиях.

Алиса Бэкон говорит о них: «Им не хватает сил, тщеславия, ясности мысли, между тем как вся японская нация обладает всеми этими качествами в высокой степени. Правда, зато у них прекрасные манеры, у них есть уменье держаться, сильно развитое самолюбие и расовая гордость, вместе с скромностью, доходящей до самоунижения».

Алиса Бэкон знает их очень хорошо, так как в продолжение нескольких лет она была учительницей в существующем уже пятнадцать лет привилегированном училище в Токио, где сыновья и дочери аристократов воспитываются совсем по-европейски.

Последние поколения даймё опустились до такой степени благодаря своей изнеженной и роскошной жизни, что сёгуны династии Токугава с ними совсем уже не церемонились. Чтобы их крепче держать в узде и воспрепятствовать им принять какие-нибудь меры в пользу восстановления царской власти, сёгуны принудили их построить себе дворцы в столице Токио и жить там ежегодно в течение шести месяцев в непосредственной близости к сёгуну.

Им оказывались всякие внешние почести, но фактически большинство из них были только безвольными марионетками сёгунов. Гриффис так характеризует их: «…жажда чинов, титулов и почестей – это главная страсть японцев. Самые богатые даймё не жалели больших сумм и пользовались всякими протекциями в Киото, чтобы только получить новый титул».

Титулы и ордена и в современной Японии имеют большое значение, и даже теперь еще здесь в обычае посмертное пожалование титулов и орденов выдающимся деятелям.

В настоящее время в Токио, по крайней мере с внешней стороны, исчезли уже, по-видимому, всякие следы прежнего владычества кутов и даймё; исчезли также и обширные дворцы аристократии, еще двадцать лет тому назад окружавшие резиденцию сёгунов, обведенную стенами и валами, и составлявшие как бы аристократический городок (нечто вроде Сен-Жерменского предместья), подобного которому нет нигде в мире. Вместо дворца сёгуна внутри кольцеобразных стен находится теперь новый дворец императора; на развалинах уничтоженных дворцов даймё выстроены колоссальные новые здания министерств, школы, университет, а прежние обширные площади постепенно превращаются в парки и сады.

Только немногие дворцы избежали разрушения и по этим сохранившимся памятникам седой старины можно себе представить, как жили некогда даймё.

В длинных наружных постройках, которые образовали собою четырехугольные дворики, жили самураи, сопровождавшие своих начальников при поездках в столицу: а во внутренних домах, где все было просто, голо, низко, с обтянутыми бумагой деревянными рамами вместо стен, жили даймё.

Цветы их гербов исчезли с ворот, и вместо них там теперь красуется герб императора – хризантема; вместо самураев в пристройках квартируют японская кавалерия и артиллерия новейшего образца. Точно так же обращены ныне в казармы все гордые, многоэтажные, оригинальные крепости и замки в провинции.

В наше время бывшие хозяева этих построек и их семьи живут или в старинных японских домах, или в модных английских виллах, смотря по тому, какие у кого средства, так как большая часть их доходов при уничтожении феодализма была у них отнята вместе с поместьями. И это проделано было здесь с гораздо большей легкостью, чем в Европе. Да и чего нельзя было добиться у таких безвольных господ, тем более что некоторые более основательные даймё, горячие патриоты, дали первый толчок движению в таком именно направлении. Сацума, Ходзё, Тоса и Гицен подали прошение на имя императора, в котором они объявили свои поместья не частной собственностью императора, а собственностью государства и заявили, что готовы отдать их в распоряжение императора в любое время. Менее значительные даймё отлично понимали, что дни их власти сочтены и что всякое сопротивление бесполезно.

В сентябре 1871 года появился императорский эдикт, которым даймё всей страны созывались в Токио, где они должны были поселиться навсегда и жить уже как частные лица.

В своих замках, в обширных залах своих предков торжественно простились они со своими самураями и в сопровождении только нескольких слуг пустились в путь по направлению к Токио.

Их прежние поместья разделены были на провинции и отданы под начальство префектов. Таким-то образом был навсегда положен конец феодализму.

Даймё принуждены были отказаться даже от своих старых родовых фамилий. Титулы куга и даймё были уничтожены, и вместо них введены были новые ранги аристократии по европейскому образцу. Были установлены титулы князей, маркизов, графов, вице-графов и баронов, которые раздавались прежним даймё, глядя по их состоянию и по тому классу, к которому они ранее принадлежали. Даже самураям, принявшим живое участие в новом движении, раздавались новые титулы. Но старые куги не могли даже в новом платье освоиться с тем, что бывшие даймё и самураи, носящие ныне одинаковые с ними титулы, им ровня: поэтому в современных придворных кругах Японии существует ныне такой же раскол, как и среди французской аристократии.

В царстве микадо есть также свой faubourg St. Germain и faubourg St. Honoré, но везде самое главное стремление – заслужить милость императора.

Современная японская аристократия насчитывает в своей среде 10 князей, 25 маркизов, 80 графов, 352 виконта и 98 баронов. Из десяти князей пятеро – старые Гэндзи, т. е. самые главные из прежних 155 семей кугов, именно: Ихийо (откуда родом царствующая императрица), Куго, Такацугава, Нийо и Конойя: к ним в 1883 г. присоединили еще роды Санио, Ивакура, Симадзу, Мори и Токугава, и все эти десять родов пользуются той привилегией, что из среды их дочерей выбираются супруги для императоров и наследников.

Император изредка бывает в гостях у своих князей, и несколько лет тому назад в доме князей Токугава было даже устроено в честь его празднество в древнеяпонском вкусе. Во время фехтованья и театрального представления «Но» (нечто вроде лирической драмы) появились те же самые маски и костюмы, которые были в употреблении в семье Токугава в течение целых столетий раньше.

По древнему обычаю императору поднесли ценный меч и приветственное стихотворение в ларчике из позолоченного лака. Император принял эти подарки из рук самого хозяина дома, который приходился сыном последнему сёгуну.

Сам же бывший сёгун, бунтовавший против царской власти, живет теперь в маленьком поместье близ Сидзоку, всеми забытый, без приверженцев и без всяких политических намерений и надежд. Между тем сын его совершенно примирился с существующим порядком вещей и пользуется благосклонностью императора.

Глядя на нынешних маркизов, графов и виконтов, с трудом верится, что еще тридцать лет тому назад они разъезжали по Токайдо или другой дороге, в старинных костюмах даймё, сопровождаемые множеством двумечников и многолюдной живописной свитой, и что они были в некотором роде маленькими царьками ее большими доходами.

Подвижные, тонкие, изящные, в высшей степени вежливые, одеваются они по последней моде и имеют такой элегантный вид, точно они всю жизнь провели в Пикадилли или в С.-Джеймсе. Они разъезжают в модных экипажах, ездят верхом, играют в лаун-теннис и беседуют с иностранными дипломатами на французском, немецком и английском языках обо всех европейских делах и событиях. В своем «дворянском» клубе «Рокумейкван» они читают «Times» или «Kreuzzeitung», играют на бильярде, как французы, и в покер, как янки. В промежутках они ухаживают за дамами, посещают «afternoon-tea» и позволяют себя обирать на благотворительных базарах. Теперешний принц Симадзу не кто иной, как бывший даймё Сатсума: маркиз Мазда, зять королевского принца, известный своим богатством, прежний даймё Кага. На том месте, где стоял прежде его дворец, теперь выстроен новый университет: его прежний годовой доход, простиравшийся до двух миллионов гектолитров риса, идет теперь в императорскую казну, но у него осталось еще так много, что он везде, даже в Европе, считается очень богатым человеком.

Но еще поразительнее перемена, происшедшая с женами кугов и даймё.

Эти нежные раскрашенные созданьица, со сбритыми бровями и почерненными зубами, носившие когда-то пестрые кимоно и тяжелые деревянные сандалии и жившие в каком-то полусне в замках своих отцов, превратились теперь в настоящих парижанок с самыми модными туалетами и бриллиантами. Они опять отрастили себе брови, их зубы побелели, и, будь у них не такие узкие глаза и не такой желтоватый цвет лица, их можно было бы принять за европейских аристократок. Несмотря на то что прежде они были совсем вдали от хозяйства, общества и не имели ни малейшего понятия обо всем этом, теперь многие из них ведут train дома в своих дворцах или виллах совсем по-европейски (т. е. поддерживают в них порядок. – Ред.) и исполняют свои многочисленные обязанности так умело, что невольно вызывают удивление.

Герб рода Токугава

Они научились даже верховой езде. В Токио есть дамская школа верховой езды, находящаяся под покровительством императрицы, которая сама очень любит ездить верхом: молодые японские аристократки учатся здесь ездить на прекрасных лошадях смеси японских и венгерских.

Ничто так не говорит в пользу таланта подражания у японцев и усвоения всего, как быстрота, с какою их женщины изменили свои взгляды и культуру. Они, по-видимому, с такою же легкостью отложили в сторону старую японщину, как пару старых перчаток, но это только так кажется, потому что их старания изучить новые чуждые им языки, платья и правила этикета можно назвать героическими. Матери одновременно со своими дочерями изучали языки и правила приличия у одних и тех же учительниц, а жены японских дипломатов, как например, принцесса Комадзу, проведшая несколько лет в Европе, по возвращении своем, учили высшее общество Японии западному этикету и образу жизни.

Много способствовали этому некоторые европейские дамы, вышедшие замуж за японцев; среди них первое место занимает госпожа Санномия, жена японского гофмаршала, англичанка родом. Две японки из высшего придворного круга с успехом окончили курс известного «Fassar College» в Северной Америке, и воззрения, привезенные ими оттуда, сильно повлияли на все общество.

Самая красивая и элегантная из теперешних придворных дам – маркиза Набешима, жена обер-церемониймейстера и самого богатого пэра Японии.

Как в Вене и Париже, так и в Токио есть свой зимний сезон, продолжающийся обыкновенно с октября до мая, т. е. до наступления жаркого времени года, и в продолжение всего этого времени тут соблюдаются всякие условные приличия гораздо церемоннее и с большей тщательностью, чем в европейских столицах. Обеды, визиты и т. под. должны быть даны и исполнены непременно в определенный промежуток времени, и европеец, проведший зимний сезон в Токио, почти не перестает раздавать карточек. И он должен этому подчиниться с большой тщательностью, если не хочет быть исключенным из общества.

Японки за чаем

Даже европейским танцам уже выучилась японская молодежь, и на многочисленных балах у министров, придворных особ и посланников узкоглазые японские княжны и баронессы танцуют с таким уменьем и исполняют все фигуры кадрили и лансье с таким знанием всех деталей, точно солдаты на учении.

Горе европейцу, сделавшему какую-нибудь ошибку! Ему тотчас заметят это и, правда, помогут, но не с шуткой или улыбкой, а очень серьезно, и от стыда перед познаниями своей дамы он готов провалиться сквозь паркет.

На танцевальных балах в Японии главные кавалеры – это военные, и, наверное, это не потому, что японские дамы особенно симпатизируют им. Но так как это в обычае в Европе, то надо подражать.

При дворе устраивается только несколько банкетов в праздничные дни и два раза в год – garden party, на которых показываются их величества. Зато министр-президент дает накануне дня рождения императора торжественный бал, а вслед за ним и губернатор Токио. В посольствах европейских держав тоже бывают многочисленные празднества, танцевальные вечера, обеды, garden party, затем у принцев и у высших аристократов. Только с музыкой до последнего времени плохо было. Наряду с европейскими кружками в Токио существуют и старояпонские, и число их даже увеличивается в последнее время. Они поставили себе задачей охранять унаследованные нравы и обычаи, поощрять прежнюю музыку и театр и даже отстаивать прежние костюмы. Они, правда, не носят уже блестящих, с золотом и вышивками, костюмов даймё, точно так же и оружия, но национальные кимоно и оби в исключительном употреблении в этом кружке аристократов-легитимистов. Что они принадлежат к аристократии, в этом европеец может убедиться даже после недолгого пребывания в стране, так как у всех них – и у мужчин, и у женщин – на кимоно вышиты фамильные гербы. Обыкновенно можно видеть сзади на воротнике, на обоих рукавах и на груди белые круги, величиной в дамские часы, и внутри этих кругов вышитые белым фигуры, цветы и листья различных растений, бабочки, птицы.

Это старинные гербы даймё: по ним можно узнать роды Токугава, Сацума, Фудзивара и др. Даже самураи носят такие гербы; это единственное, чего западная культура не лишила Японию. Во многих отношениях можно, конечно, только пожалеть об этом. Связь между японской стариной и новой европейской культурой была бы целесообразнее и встретила бы горячие симпатии среди самих японцев.