В Гонконге все, с кем я ни говорил, отговаривали меня от поездки в Макао. Макао де старое, быстро клонящееся к упадку логовище, лишенное всякого интереса. Все, что можно увидеть в Макао, увидишь в самом Гонконге или в знаменитом Кантоне с его двухмиллионным населением, и каждый день, посвященный Макао, следует считать потерянным. Было время, что Гонконг имел основание ревниво относиться к старому португальскому городу при устье Жемчужной реки; в то время сам Гонконг еще не выходил из детских пеленок, тогда как Макао был самым значительным иностранным портом в Китае. Но это время давно минуло, и добрым гонконгцам следовало бы питать к павшему сопернику более дружелюбные чувства и память. Нехорошо вообще, когда европейцы различных национальностей дурно отзываются друг о друге перед лицом китайцев, как это делают обитатели Гонконга относительно жителей Макао. Эта рознь и мелочное соревнование и послужили уже триста лет тому назад причиной того, что китайцы отвернулись от неприютного, сварливого общества и замкнули свою страну для всех европейцев без исключения. Без этого Китай, пожалуй, уже несколько веков был бы открыт влиянию европейской культуры.

Но я не дал гонконгцам отговорить себя посетить Макао. Макао не только город с интересным историческим прошлым, но имеет еще неоспоримое значение и в настоящем. Куда ни попадал я в своих странствованиях по Восточной Азии, от Сингапура и Батавии до Северной Японии и Кореи, всюду встречал я в деловом и торговом мире португальцев из Макао. Не всегда это были чистокровные португальцы, часто, напротив, представители сильно смешанной расы, с большой примесью китайской, арабской, малайской и японской крови, на диво непостоянные, горячие, страстные авантюристы-метисы; но в Восточной Азии их всех вообще, хотя и неправильно, зовут португальцами, и родиной их называют Макао.

Макао основан португальцами еще в 1557 г.; в те времена Португалия стояла на высшей точке своего коммерческого развития; в ее руках была сосредоточена главная торговля не только с Китаем, но и со всей Восточной Азией. Обеспечив себе твердую точку опоры на китайской почве, португальцы имели полную возможность закрепить за собой такое господствующее положение в торговле и на будущие времена, но не сумели этого. Надменные, избалованные легкостью, с какой наживались ими огромные состояния, упоенные сознанием своего военного превосходства перед восточноазиатскими народами, они позволили себе увлечься по скользкому пути неразумных гонений, грубого произвола и всяких несправедливостей. Когда в Восточной Азии появились голландцы и англичане, португальцы сразу встали к ним во враждебные отношения вместо того, чтобы идти с ними рука об руку, как это делается теперь. Такая неразумная политика приключений нанесла неисчислимый вред всей европейской торговле, и если Макао может считаться колыбелью торговли Европы с Восточной Азией, то одновременно и могилой ее. Заброшенные пакгаузы и покинутые дворцы этого пришедшего в упадок португальского города на юге Китая служат надгробными памятниками его былого величия. Наследниками Макао явились Гонконг и Кантон. Тысячи кораблей, которые ежегодно посещают широкую бухту Жемчужной реки, проходят мимо Макао и выгружают свои сокровища в английском торговом порту, лежащем на восточном берегу той же бухты, как раз напротив Макао. Торговые сношения с Макао поддерживаются еще, но незначительные.

Китайские игральные карты

Небольшой пароход ежедневно совершает длящийся несколько часов рейс из Гонконга в Макао и оттуда обратно на следующий день. Можно было бы совершить эту экскурсию и в один день, если бы между капитаном пароходика и содержателями отелей в Макао не существовало трогательного согласия, благодаря которому приезжим гостям и приходится проводить ночь в Макао. Зато им предоставляется возможность ознакомиться с интереснейшею особенностью Макао, а именно с его игорными домами. Они доставили Макао кличку восточноазиатского Монте-Карло, знаменитой игре в баккара кличку «макао», пароходам кличку «Gambling steamers» (игорные пароходы), а городскому управлению Макао обеспечили богатейшие доходы.

Когда, после нередко очень бурного плаванья, пробираешься к Макао между бесчисленными пароходами, китайскими джонками и рыбачьими лодками, город представляет необычайно живописное, если не величественное зрелище. Дома идут по отлогому склону амфитеатром; над ними возвышаются многочисленные церкви и колокольни; по берегам тянутся ряды палаццо, пожалуй, не имеющих себе равных в Европе. Прайя, защищенная с обоих концов старыми крепостными валами, тянется вдоль берега моря на полтора километра и застроена правительственными учреждениями, ратушей и другими общественными зданиями. К сожалению, пассажиры более крупных пароходов могут любоваться чудной панорамой города в венке из зеленых гор лишь издали, так как мелеющая с каждым годом гавань стала доступной лишь маленьким пароходам да джонкам. Большие океанские пароходы принуждены бросать якорь в шести-восьми километрах от самой гавани, и это обстоятельство, в связи с дурным ведением дел администрацией португальской колонии и конкуренцией Гонконга, вероятно, больше всего и содействовало упадку Макао. Самый упадок сказывается не столько во внешнем виде зданий, сколько в тишине и отсутствии деловой жизни в этих узких, вполне южно-европейских улицах города. Португальское название его – «La Cidade do Santo Nome de Deos in China», и он по характеру своему чисто португальский – с множеством монастырей и церквей. Красивейшая из них сгорела в 1835 г. и, к сожалению, до сегодня остается в развалинах. Посвящение города «Святому Имени Господню в Китае», как о том гласит португальское наименование Макао, к несчастью, не оказало особенно благотворного влияния на жителей. Судя по их житью-бытью, приходится считать их скорее почитателями китайского божества Ама, изображение которого некогда украшало площадь. Из этого имени в соединении с китайским словом као (гавань) составилось Амакао, сократившееся позже в Макао. Тем не менее, это жалкое гнездо, последний остаток былого мирового владычества португальцев, может похвалиться, что дало приют одному из величайших борцов во имя Господне, ревностнейшему миссионеру в Азии, святому Францу Ксаверу. Последний и умер здесь, на крохотном островке близ города, в 1552 г. Современником его был знаменитый поэт Камоэнс, творец Лузиады, проведший здесь в общей сложности восемнадцать месяцев (в 1550 и в 1560 гг.). С благоговением остановился я перед скромным памятником, воздвигнутым португальцами своему величайшему поэту возле грота, в котором он любил предаваться своим поэтическим грезам. Что сказал бы он, живший в период могущества своего отечества, теперь о Макао, в котором в его время дремал зародыш господства португальцев над Китаем! Португалия утратила Китай и вместе с этим величайшим государством на земле выпустила из своих рук и второе – Индию. Как Макао в Китае, так и Гоа в Индии, – памятники неспособности и алчности прежних правителей Португалии.

Подымаясь по живописным высотам, лежащим за городом, я мог наблюдать оригинальное расположение этой крохотной колонии. Оно живо напомнило мне Гибралтар, сидящий на носу у испанцев, как Макао у китайцев; только высоты Макао не могут и сравниться со скалой Джебель-аль-Тарик. Макао также расположен на вытянутом к югу полуострове, соединяющемся с китайским материком лишь плоской, песчаной полосой земли, шириной в семьдесят пять метров. По ту сторону полуострова я заметил стены китайского города Чинган, переименованного португальцами в Казабранку. Как велика в действительности территориальная собственность португальцев, они и сами сказать не умеют. У них, за торговлей невольниками и содержанием китайских игорных домов, верно, не нашлось, в течение трех с половиной столетий их пребывания здесь, досуга заняться выяснением этого вопроса. Они утверждают, что их колония владеет тридцатью одним кв. километром, но китайцы не дают им и этого, а до 1887 г. вообще не хотели признавать за португальцами никаких прав на территорию. Я разузнавал об истинных условиях существования колонии в величественном правительственном учреждении на Прайе. Служивший олицетворением вежливости и учтивости Secretario geral do Governo e Secretario do Legaçao (португальцы охотники до длинных титулов) опровергал утверждение многих путешественников-писателей, что будто бы Макао вовсе не португальская колония. До 1887 г. португальцы во всяком случае ежегодно платили императору китайскому аренду в 500 таэлей. В упомянутом же году полуостров Макао был признан фактическим достоянием португальцев. И, чтобы достигнуть этого, португальцам понадобилось триста пятьдесят лет! Можно ли после того удивляться упадку их прежнего мирового могущества?

Ныне проживающие в Макао португальцы, в числе около 5000 чел., являются, как уже было упомянуто, за малыми исключениями метисами. Китайское или малайское происхождение их по матери сразу выдает себя узкими, косо поставленными глазами и темным цветом кожи. Ни одна из других европейских народностей не отличается такой способностью к ассимиляции, иначе говоря, такой восприимчивостью к обаянию женской половины темнокожей человеческой расы, ни одна не выказывает так мало расовой гордости кавказского племени, как португальская. Я наблюдал это в Африке, в Индии, на Зондских островах, на Малакке и т. д. и еще раз убедился в этом в Китае.

Чем, собственно, живут португальцы в Макао, трудно сказать. В Гонконге и Кантоне кипит торговля и деловая жизнь, а в Макао полный застой. Сохранившаяся еще кое-какая торговля и промышленность всецело в руках 60 000 китайцев, которые составляют куда более богатую, жизненную и зажиточную часть этой европейской колонии, нежели сами европейцы. Цель стремлений каждого португальца из Макао, по-видимому, состоит в том, чтобы пристроиться в каком-нибудь другом порту Восточной Азии или же добиться места чиновника в самом Макао. И просто невероятно, какая понадобилась армия чиновников для заведывания колонией в тридцать один кв. километр! Пословица «Множество поваров портят жаркое» оправдывается и тут.

К европейскому кварталу города примыкает китайский, такой же грязный, шумный, оживленный, как в Гонконге, но состав китайского населения здесь отчасти еще распущеннее, чем там. В прежние времена, несколько десятков лет назад, китайские купцы были здесь заодно с португальцами по части торговли людьми. Безобидные кули тысячью обманов заманивались сюда якобы на службу или просто захватывались пиратами и увозились на продажу в рабство в Перу, Калифорнию или Мексику. До полумиллиона душ стали таким образом жертвами португальцев, пока, наконец, китайскому правительству удалось добиться прекращения этой торговли китайцами. Тогда из рук португальцев ускользнул самый легкий и прибыльный источник наживы, и они в компании со своими друзьями – китайскими купцами кинулись устраивать лотереи. Дело это благодаря необычайной склонности китайцев к азарту также было выгодное, и португальцы лотереями, как прежде торговлею кули, в буквальном смысле слова шутя, составляли себе огромные состояние, а администрация колонии ежегодно получала миллионы от налогов, которыми были обложены лотереи. Ради сохранения денег в стране китайское; правительство отменило запрещение устраивать лотереи в самом Китае, кроме того, лотерейные компании Макао нашли могучих конкурентов во вновь основавшихся компаниях того же рода в Кантоне; таким образом, мало-помалу иссяк для португальцев и этот вновь открытый ими неблаговидный источник доходов. Вместо прежних миллионов лотереи дают теперь администрации едва 200 000 марок в год. Тогда добрые обитатели Макао, этого гнезда пороков, занялись контрабандным ввозом опиума, и китайцы не могли ничего поделать против этого, пока не учредили новой таможни на соседнем острове Луппа. С тех пор португальцам осталось лишь одно дело – держать в самом Макао, где до них не может добраться рука китайской администрации, игорные дома для азартных игр. Последние все-таки приносят правительству ежегодный доход в 600 000 марок. Итак, купцы других европейских наций стараются идти навстречу коммерческим потребностям китайцев, а португальцы, как видно, главным образом бьют на их пороки и страсти. Не диво, что португальцы не пользуются в Азии особым уважением ни со стороны китайцев, ни со стороны европейцев.

В обоих превосходных отелях Макао, в «Boa Vista» и в расположенном на Прайе-Гранде (набережной) отеле «Hingkee», путешественник всегда найдет проводника, который проведет его по китайскому городу и покажет все главные игорные дома. Они далеко не так изящны и привлекательны, как казино в европейском Макао, Монте-Карло, тем не менее в них, кроме китайцев, всегда встретишь и множество европейцев, португальцев и молодых английских клерков, приезжающих сюда на «Gambling Steramers» из Гонконга попытать счастья. Из любопытства я сам поставил несколько раз в «Фань-дань» и выиграл. Игра эта крайне несложна. Игроки садятся у отмеченных цифрами 1, 2, 3, 4 сторон стола и кладут свои ставки на одну из этих цифр. Посреди стола возвышается кучка мелких монет или даже бобов, камешков и т. п., прикрытая металлическим блюдцем. Когда ставки сделаны, держащий банк поднимает блюдечко и начинает отсчитывать из кучки по четыре монеты, боба или камешка. Если в остатке окажется одна, две или три монетки, то выигрывают игроки, поставившие на эти цифры. Если же вся кучка разделится на четыре без остатка, державший банк забирает себе все ставки, или, если были ставки и на 4‐ю сторону стола, делит выигрыш с игроками, поставившими на 4.

Другая игра, монополию на которую администрация предоставила одной компании, взимая за это около 200 000 марок в год, называется «Пак-кап-пиу». Игрокам раздаются бумажки, на которых напечатаны первые восемьдесят букв из заключающихся в школьном учебнике китайцев «Тысяча письмен классиков». Держащий банк продает карты, которыми можно покрыть десять из напечатанных на клочках бумаги восьмидесяти букв. В игре, в которой участвовал я, каждая карта стоила сто рейсов (в Макао ходит португальская монета). Я прикрыл купленной картой первые десять букв на моем клочке бумаги. Тогда державший банк вынул из закрытого блюда двадцать дощечек и положил перед собой на стол, так чтобы все играющие могли их видеть. На каждой дощечке было по одной букве. Мой проводник приподнял мою карту и стал рассматривать, сколько из покрытых мной букв соответствовало буквам на дощечке. Оказалось всего три, и я проиграл. Если б таковых оказалось под моей картой шесть, я выиграл бы сто рейсов, если бы семь – двести, а если бы все десять, то около десяти тысяч.

Эти две игры были в том игорном доме, который я посетил, любимейшими. Кроме того, там играли еще в дюжину других: в кости, в домино, в бамбуковые палочки, и в маленькие, в палец длиною, китайские карты. Карты эти бывают двух сортов. Колода одного сорта с точками на картах, как на домино, состоит из 32 карт; колода другого, для игры в «Ао-бай», известной у китайцев уже в течение тысячелетий, из 36 карт; это, пожалуй, старейшие игральные карты в мире.

Однако ни в Макао, ни где-либо во всем огромном Срединном царстве азартные китайцы не ограничиваются игрой в одних игорных домах. Стар и млад, мужчины и женщины, богатые и бедные – все до последнего кули с ранних лет предаются игре при всяком удобном случае. Китайцев можно видеть играющими и в домах, и в лавках, и в чайных, и даже на передних дворах их храмов, на кораблях, на улицах. Бродя по необычайному богатому фруктовому рынку в Макао, я заметил с полдюжины длиннокосых китайцев, собравшихся около одного торговца фруктами и с напряженным вниманием следивших за тем, как он чистил апельсин. Очистив апельсин, торговец тщательно разделил его на дольки и стал считать находившиеся в них зернышки. Когда он громко провозгласил результат, шестеро из зрителей стали обмениваться монетками. Я не мог понять причины, но проводник объяснил, что эти шестеро бились об заклад относительно числа зернышек в первом попавшемся апельсине.