Первое впечатление, произведенное на нас прославленным английским торговым портом Восточной Азии, когда мы входили в его гавань после нескольких дней морского плаванья от берегов Индо-Китая, отнюдь не было благоприятным. Утро выдалось пасмурное, холодное; море волновалось; густая пелена тумана окутывала вершины высоких гор (от двух до четырех тысяч футов), которые обступили бухту Гонконга. Нам поэтому не видно было ничего, кроме расположенных амфитеатром по крутым склонам, массивных, многоэтажных каменных зданий, да огромной, бичуемой ветром водной поверхности, на которой качались бесчисленные океанские пароходы, китайские джонки и сампаны[1]. Мы отдали якорь приблизительно в полукилометре от берега, и тотчас же наш пароход окружило множество маленьких китайских лодок с полуголыми лодочниками, которые с криком и гамом предлагали нам свои услуги. Не будь их, право, можно было бы вообразить себя в Портсмуте или Плимуте, такой чисто английский отпечаток лежал на Гонконге в это туманное утро. Пока мы нерешительно поглядывали то на взволнованное море, то на маленькие лодочки, и дивились чувствительному недостатку пристаней в такой огромной мировой гавани, к счастью для нас, немногочисленных пассажиров, к пароходу нашему подплыл маленький паровой баркас и в четверть часа переправил нас на берег.

Там, в пределах Педдар-стрит, Гонконг показался нам еще более английским городом, нежели с палубы парохода. Перед нами была прямая улица, застроенная по обеим сторонам высокими домами английских торговых фирм; налево, на углу, огромный английский отель, в котором мы располагали поместиться; направо английская почтовая контора; посредине, на перекрестке второй улицы, разумеется, носящей название Куин-стрит (улица Королевы), неуклюжая английская колокольня. Вывески над складами и конторами – все английские: «English Pharmacy», «English Book-Store», «Public House», «Drinking Bar», «Gin», «Brandy», «England forever!».

Брр! Какое разочарование! Мы уже широко насладились живописной чужеземной красотой малайской культуры на Зондских островах, Малакке, в Сиаме, Камбодже и заранее предвкушали удовольствие полюбоваться китайской, мечтали о китайских пагодах, буддийских кумирнях и, вместо того, очутились в английской провинции, перенесшей нас назад в трезвый, грязный, будничный мир. Кухня в отеле оказалась плохая английская, по огромным коридорам бегали крысы, большая часть комнат пустовала. Немногим лучше впечатление ожидало нас и при первом нашем посещении торговых фирм, куда мы явились с рекомендательными письмами, английскими и немецкими. В противоположность сердечному радушию, встреченному нами в Сингапуре, Коломбо, Бангкоке, Батавии и т. д., в Гонконге нас ожидал со стороны господ немецких купцов довольно холодный прием. О приглашениях, готовности ввести в клуб и тому подобном не было и речи. Но письма надо же было отдать! Затем мы были вполне свободны располагать собой, обозревать, как и сколько душе угодно, все, что могло найтись в Гонконге интересного.

Дворец губернатора в Гонконге

Пришлось, однако, убедиться, что в Гонконге все интересно. Гонконг – входные ворота, ведущие в обширное китайское царство, написанное на английском языке предисловие к запечатанной семью печатями книге, именуемой Китаем, и лучшее введение в эту книгу. Вместе с тем Гонконг – одно из величайших созданий английской предприимчивости, создавшей здесь на голом гранитном островке в какие-нибудь пять десятков лет один из важнейших торговых портов мира. Здесь еще живы китайские рыбаки, на памяти которых пристал к этому одинокому, Богом забытому острову первый английский корабль. Это событие совершилось в 1845 г. С тех пор остров превратился в сущий рай. По северному берегу его раскинулся, в длину шести километров приблизительно, большой город, насчитывающий 300 000 жителей, а огромная гавань его, пространством в 20 кв. километров, ежегодно дает приют тысячам двадцати кораблей, общая вместимость которых достигает девяти миллионов тонн. Ежедневно в гавань приходит до полусотни кораблей, ежедневно не меньше и уходит, направляясь во все страны Старого и Нового света, и торговый оборот этой самой маленькой из английских колоний достигает тысячи миллионов марок в год.

Находясь в Гонконге, не перестаешь удивляться и невероятным результатам деятельности осевшей здесь горсти англичан, и чуждому нам, европейцам, китайскому миру, который окружает эту горсть. С виду он как будто грозит затопить ее своими волнами, на самом же деле легко управляется и направляется этой горсточкой англичан.

Столь неприятно поражающий, характерный отпечаток английской провинции носит не весь Гонконг, а лишь наименее значительная, упомянутая уже часть города, около Педдар-стрит. Громоздкая, тяжелая архитектура зданий, воздвигнутых торговыми фирмами и представляющих такую противоположность легким, воздушным, обнесенным верандами «бунгало» Сингапура и Коломбо, имеет, однако, свои разумные причины. Гонконг лежит, к несчастью, в центре ужаснейшей области тифонов (водяных столбов, своего рода смерчей. – Ред.), и эти свирепые бури смели бы с лица земли более легкие постройки со всеми их верандами и крышами как игрушки. Город уже много раз испытывал подобные беды. В 1874 г. тифоном в какие-нибудь полчаса было уничтожено свыше тысячи домов; тысячи людей лишились при этом жизни. Так вот зачем здесь эти каменные своды вместо воздушных веранд, вот зачем тяжелые деревянные или железные ставни на окнах, запирающиеся наглухо, как только с физической обсерватории, находящейся на противолежащем полуострове Коулуне, раздастся грозный сигнал – три пушечных выстрела.

Из моего окна на пятом этаже гонконгского отеля, Гонконг показался мне в первое же утро по моем прибытии сюда куда более привлекательным и соответствующим своей славе. Ясное, теплое солнышко освещало обширную бухту, усеянную сотнями всевозможных судов, от небольших туфлеобразных лодок до колоссальнейших океанских пароходов. Оживленнее гавани я не видал за все свое двадцатипятилетнее странствование по всем материкам света. К северу, по ту сторону бухты, имеющей в ширину около двух морских миль, на китайском берегу Коулуна белел длинный ряд белых строений пакгаузов, казарм и проч., окруженных венком пышных садов, а из-за них вздымались голые, крутые, с ущельями и обрывами, высоты своеобразной красноватой окраски. У моих ног лежал город Гонконг, или, согласно его настоящему английскому наименованию, Виктория. Высокая крутая гора, в 600 метров высоты, у подножия которой он расположен, не дает ему простора раздвинуться в ширь. Поэтому вдоль морского берега, называемого здесь Прайей, тянутся лишь две-три длинные улицы, застроенные в два ряда многоэтажными домами из гранита; нижние этажи этих домов представляют массивные сводчатые галереи для пешеходов. От Прайи ведет в гору множество боковых улиц, теряющихся в зелени пышных садов с тропической растительностью. Здесь растут пальмы с красиво закрученными султанами, мощнолистные бананы, высокие араукарии, кактусы и агавы различных видов, и среди этой волшебной флоры возвышаются роскошные дворцы, виллы и церкви с высокими колокольнями. С самой вершины горы (пик Виктория) приветствует вас укрепленный на высокой мачте гордый британский флаг. В самом деле, мало гаваней на земле могут поспорить красотой и грандиозностью с Гонконгом, – разве Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско да Неаполь. Расположением Гонконг несколько напоминает Геную, а самая гавань с гордо возвышающимся над ней пиком Виктории, напротив, Гибралтар; Коулун является Альхесирасом Гонконга. И действительно, Гонконг не Гибралтар ли Китая? Как и Джебель-аль-Тарик[2], пик Виктория, господствующий со своим предгорьем и маленькими предлежащими островками над водным путем к югу в Китайское царство, снабжен начиненной пушками крепостью. Кроме того, к услугам Гонконга собственный флот и сухопутный отряд из нескольких тысяч английских солдат, для которых выстроены три большие казармы. О том, какое значение придает Англия этому крайнему посту своей мировой империи на востоке, свидетельствует тот факт, что она истратила на укрепление Гонконга двадцать миллионов марок, да продолжает расходовать на военные надобности этой колонии, вмещающей всего несколько тысяч европейцев, по три миллиона марок ежегодно. Под защитой Гонконгских пушек и штыков пышно расцвела не только английская, но и вообще европейская – главным же образом, немецкая – торговля, и мы за это должны быть благодарны Англии. Не будь Гонконга, никогда бы немецкой торговле, приближающейся здесь по размерам своих оборотов к английской, не достигнуть такого развития. Английский флаг защищает и немецкого купца. Англичане таскали из китайского огня каштаны не только для себя, но и для других наций. Больше того, им обязаны благодарностью даже сами китайцы: около 300 000 сынов Срединного царства нашли здесь, на крохотном клочке английской территории, убежище, безопасность, защиту законов, средства к жизни и даже богатство. Большая часть их сделалась верноподданными королевы Виктории, и день рождения этой государыни празднуется в Гонконге китайцами столь же торжественно, как и англичанами.

Гонконгский отель и клуб в Гонконге

Китайцы составляют главнейшую по численности и интереснейшую часть населения этой английской колонии, в которой имеются многочисленные представители всех европейских наций, а также американцы, малайцы, японцы, арабы и проч. Представители азиатских народностей в Гонконге сохранили свои живописные национальные одеяния, так что, прогуливаясь по главной улице, имеешь перед глазами как бы живую этнографическую карту колонии. Только Педдар-стрит носит специфический английский отпечаток. Стоит же направиться из гонконгского отеля по проходу, ведущему на Куин-стрит, как тотчас очутишься среди самой разноплеменной толпы, какую только можно себе представить. Тут и парсы[3] в своих своеобразных камилавках, и малайцы в похожих на узкие юбки сарангах, и арабы в белых бурнусах, и японцы в халатах, и индусы в огромных тюрбанах. Часть гонконгской полиции набрана из долговязых индусов, да европейские колонисты содержат для личной своей безопасности полк сикхов, которые хоть и облеклись в европейский мундир, но сохранили высокие ярко-красные конусообразные шапки. К этому надо еще прибавить английских солдат и шотландских гохлэндеров с голыми коленями, выглядывающими из-под клетчатых юбок, и матросов с военных кораблей разных наций. Слышатся самые разнообразные языки и наречия, наблюдаются самые разнообразные способы приветствий, но внешняя рамка – улицы, дома, городские учреждения – в высшей степени английская, что лишь усиливает странность общего впечатления.

Даже китайцы живут в многоэтажных домах. Стоит пройти по Куин-стрит всего несколько сотен шагов к востоку или к западу от большой колокольни, и вы уже среди китайского квартала. В английской части этой интересной международной улицы видишь китайцев лишь в качестве служащих при разных торговых домах, да иногда в качестве собственников какого-нибудь шикарного магазина, свидетельствующих своими шелковыми одеяниями, хорошей обувью и неизбежными очками на носу, что они принадлежат к зажиточным классам общества. Вообще же на улицах увидишь лишь кули, служащих белым в качестве носильщиков тяжестей, метельщиков улиц, дженерикшей (рикшей) и носильщиков паланкинов. Движение в экипажах по круто идущим в гору улицам Гонконга невозможно: невозможно оно и по немногим ровным улицам города вследствие невероятного скопления народа и сутолоки. Экипажи заменяются здесь японскими «рикшами», т. е. двухколесными ручными колясочками, для передвижения которых достаточно одного дюжего кули. На углах улиц такие колясочки стоят целыми рядами, и чуть только какой европеец выйдет за порог дома, его тотчас окружает толпа диких на вид, полуголых летом дженерикшей, предлагающих свои услуги за пять центов в полчаса. Если вздумаешь действительно довериться одному из таких людей-лошадей, сев в тележку и сказав только, куда надо ехать, то возница в тот же миг снимется с места в карьер, во весь дух помчит вас в гору, под гору и, наконец, остановится где попало, у любого дома, быть может, находящегося от места вашей цели в расстоянии целого часа. Посещающие Гонконг иностранцы не знают, что в большинстве случаев кули не понимают ни слова по-английски и привыкли, что седоки правят ими посредством палки или тросточки, чуть ли не таким же безмолвным способом, как лошадьми посредством вожжей. Можно также помочь горю, зайдя предварительно в какую-нибудь лавочку с просьбой сказать вашему кули по-китайски, куда вам надо ехать. Без этой предосторожности кули будет возить своего седока без толку целыми часами.

Гораздо лучше этих колясочек носилки, и гонконгские европейцы предпочитают последние. Каждое семейство, каждый торговый дом или отель держит собственную «конюшню», т. е. несколько кули и носилок, иногда отличающихся весьма дорогой отделкой. Кули эти носят особые ливреи; одни щеголяют в синих рубашках и панталонах с белыми кантами, другие в белых с красными кантами, третьи отличаются какими-нибудь значками – кружками, квадратами или монограммами, нашитыми на груди и на спине. Чем богаче и знатнее владельцы, тем большее число носильщиков-кули состоит в их конюшне. Обыкновенно же на каждые носилки полагается от двух до четырех кули. Уличные носилки, стоящие на углу к услугам любого седока, носятся двумя кули. Европейские обитатели Гонконга, вероятно, позаимствовали этот способ передвижение у китайцев. В Кантоне и других городах мандарины и зажиточные китайцы, особенно женщины, пользуются всегда своеобразными закрытыми носилками или паланкинами, покоящимися на бамбуковых шестах, от трех до четырех метров длиною. В Гонконге вместо закрытых паланкинов употребляется род открытых, плетеных из индийского тростника кресел с висячей подножкой. Садишься в такое кресло, кули поднимают шесты на плечи и бегут быстрой, легкой поступью, взимая по 20 центов в час. Люди здесь обходятся дешевле животных. Кули-носильщики весьма облегчают передвижение, так как в жаркие летние месяцы ходьба пешком и вообще всякое физическое усилие чрезвычайно тяжелы для европейцев и сопряжены с утомлением до седьмого пота. Соответственно здешней жаре, и все одеяние носится европейцами – и мужчинами, и дамами, с конца мая до середины сентября, исключительно белое; лишь зимою, которая временами дает себя знать чувствительными холодами, носятся одежды темных цветов. В 1892 г., например, пик Виктория, имеющий, как упомянуто, около 600 метров высоты, был до половины покрыт снегом и льдом. Зато летом широкое плато вершины представляет всегда прохладное, освежающее убежище. По склонам его расположился целый городок роскошных вилл и отелей, окруженных садами и служащих лучшим доказательством господствующего здесь благосостояния и легкости приобретения средств к жизни. Железная дорога с проволочной тягой, устроенная по образцу горных швейцарских, соединяет «деловой» город с этим прелестным предместьем, где проживают семьи коммерсантов, высшего чиновничества и офицерства. Я ежедневно катался по этой железной дороге, пролегающей по чудесному парку, отправляясь в гости по приглашениям одного английского негоцианта или генерала-коменданта, пока мы не перебрались окончательно в очаровательную виллу главы самой крупной торговой фирмы в Китае «Messrs, Butterfield & Squire». Оттуда, сверху, можно было наслаждаться широким, единственным в своем роде видом на землю и море вокруг. Картина лежащей глубоко внизу гавани, с тысячью ярко освещенных вечером судов и лодок, и улиц города, с длинными рядами разноцветных гигантских фонарей, никогда не изгладится из моей памяти. Какой другой большой город с 300 000 жителей обладает с одной стороны такой гаванью, а с другой – такою мощною горой?

Дачное предместье Гонконга на склоне пика Виктории

Интересно бывало также спуститься пешком по хорошо содержимой дороге к Гонконгу, мимо дворцов, выстроенных европейцами на китайские деньги, и роскошных садов, из которых наилучшими являются губернаторский и сад военного коменданта. Посреди этих садов возвышаются одинаковые по роскоши и изяществу дома-резиденции названных сановников. К ним примыкает раскинувшийся на уступе горы очаровательный ботанический сад, являющийся вместе с тем общественным парком, как бы предназначенным служить сборным пунктом для аристократии. Я, однако, встречал там во время своих прогулок лишь приезжих, явившихся взглянуть на этот, словно волшебством вызванный из голой гранитной почвы, роскошный сад. Вообще же любовно взлелеянный, заботливо выхоженный китайскими садовниками, прекрасный сад посещается лишь чахлыми, бледными детьми белых или метисов, которые играют здесь под присмотром нянек-китаянок или индусок камешками или мячиками. Самое большое, если сюда явится иногда отдохнуть в тени роскошных хвойных пород какая-нибудь китайская дама на своих изуродованных наподобие козлиных копыт, ножках. Европейская же аристократия колонии избегает ботанического сада и собирается в известные дни на площади для крикета, расположенной возле претенциозно выстроенной ратуши (City Hall), любоваться матчем, происходящим под звуки военного оркестра. О немцах говорят, что, будто бы стоит сойтись двум немцам хотя бы в Африке или Азии, они сейчас основывают кружок любителей хорового пения. То же самое можно сказать об англичанах, заменив хоровое пение игрой в крикет. На гонконгской крикетной площади, единственном ровном месте в городе, джентльмены торгового мира и офицеры предаются крикету с таким же увлечением, как будто бы находились на площадке St. John’s Wood или Hurlingham club. Дамы в элегантных туалетах сидят под навесами палаток и часами следят за игрой или же прохлаждаются в очаровательной беседке освежающими напитками и мороженым – картина, обычная в Лондоне, но здесь, в Китае, довольно-таки поражающая. Любимыми экскурсиями аристократического мира являются также прогулки по проложенным с невероятными расходами в гранитных породах и обсаженным хвойными деревьями дорогам, которые ведут к Happy Valley (Блаженная долина), где находятся кладбища и ипподром. Дамы отправляются туда по Кеннеди-роад или Боуен-роад после обеда в своих изящных носилках, покрытых в холодное время года коврами и меховыми одеялами, и проводят там, среди чудной растительности, целые часы за чтением или болтовней, тогда как их ливрейные носильщики-кули отдыхают где-нибудь вблизи на травке. Блаженной названа эта долина, самая широкая на всем острове, вероятно, в память крылатых слов, сказанных некогда Крезу Солоном: «Nemo artem mortem beatus» («Никто до смерти не может назваться счастливым»). В самом деле, гонконгские кладбища представляют красивейший уголок на всем острове, и даже красивейший, вообще виденный мной в Китае. Живая бамбуковая изгородь, со стволами более двадцати пяти метров высоты, окружает эти места успокоение мертвых. Каждому вероисповеданию отведено свое отдельное кладбище. Первое по порядку идет магометанское, за ним тщательно содержимое католическое с богатыми памятниками, затем протестантское, самое обширное из всех. В некотором расстоянии от них следуют кладбища: парсов, индусов и, наконец, евреев; китайское же кладбище тянется по противоположной стороне склона. За исключением последнего, все эти места успокоения представляют скорее тщательно выхоженные, тенистые парки, продолжение пальмовых насаждений лежащего перед ними ипподрома. На ипподроме, во время скачек (на китайских пони), царствует такое же оживление, какое бывает в наших главных европейских городах.

Пик Виктории и часть города Гонконга

Широкая проезжая улица ведет оттуда вдоль гавани обратно в Гонконг; со стороны суши улица застроена фабриками, заводами и казармами. Здесь находится военный госпиталь, окруженный садом; к нему примыкает морской арсенал; дальше идет огромное здание, вроде дворца, в котором помещаются офицеры. Каждый, имеющийся в распоряжении клочок земли занят прекрасными сооружениями, которые сделали бы честь любому из больших европейских городов. Рост города идет, однако, из года в год гигантскими шагами, и приходится отвоевывать от моря еще широкую прибрежную полосу вдоль гавани. Перед самым отелем это уже достигнуто, и здесь возвышается большая статуя в честь королевы Виктории, для которой иначе не нашлось бы места.

Да, добрые европейцы, нашедшие себе на этом клочке китайской земли новую родину, умеют жить и вознаграждать себя сторицей за то, что отнято у них разлукой с далекой родиной. Доходы их здесь велики и достаются легко. Деловой день начинается поздно и к пяти часам пополудни уже заканчивается. Только в «пароходные дни», т. е. в дни прихода или отхода почтовых пароходов, занятие бывают продолжительнее. Европейцы – господа острова; весь физический труд несут кули; даже беднейшему ирландцу и во сне не приснится поступить здесь в услужение хотя бы к самому губернатору. У европейцев свои клубы, кружки, общества, концертные залы и театры, в которых дают представление заезжие труппы, а в нижнем этаже ратуши помещается богатый музей, изобилующий разными китайскими редкостями.

Путешественника, конечно, не столько тянет в Гонконг европейская его часть, как китайская. Здесь он, не имея надобности в дальнейших поездках и не поступаясь своими европейскими привычками и удобствами, может увидать воочию всю китайскую культуру в ее наиболее достопримечательных фазах и особенностях. В лавках на Куин-стрит он найдет в изобилии все произведения Китая – и чудеснейший фарфор, и драгоценнейшие чеканные изделия из серебра, и резные и точеные деревянные изделия, и материи, и вышивки. Найдет он в Гонконге и китайскую почту, и банк, и курильни опиума, и китайские игорные дома, и театры, и другие китайские развлечения, увидит китайские свадьбы, процессии, похороны, праздники, и все это не покидая окна своего отеля. А захочет побывать в лабиринте узких, грязных переулков, где находят себе приют последние подонки общества, то и это может позволить себе, не подвергаясь ни малейшей опасности. Повсюду расставлены полицейские из европейцев, индусов и китайцев, которые днем палками, а ночью оружием охраняют безопасность каждого европейца. Китайцы отлично это знают и покоряются; новые господа Гонконга зачастую обходятся с ними в своем высокомерии крайне грубо и жестоко, не вызывая с их стороны ни малейшего протеста. Я не раз видел на улице, как европейцы, в том числе, к сожалению, и немцы, ни с того, ни с сего, может быть, за то лишь, что им недостаточно быстро уступили дорогу, угощали китайцев толчками, пинками и палками. Конечно, Гонконг вообще служит сборным пунктом дурных элементов, убежищем для подонков общества из Кантона, Суатоу, Фучжоу и других портов. Китайские жилища в высоких многоэтажных домах, загромождающих переулки, иногда всего в два метра шириною, запружены грязью. В самых переулках стоит зловоние от массы валяющихся отбросов. Здесь встретится вам самая ужасная нищета и падение. Администрация колонии действует в этом отношении слишком халатно и сильно запустила этот квартал. Во время моего пребывания в Гонконге он представлял благодатное поле жатвы для ужасной эпидемии чумы, занесенной из Кантона и распространившейся по всему Южному Китаю. Как в блестящей, нарядной столице английской мировой империи, Лондоне, есть кварталы, являющиеся позором для европейской культуры, так и рядом с гордым блестящим европейским Гонконгом ютится китайский Гонконг, рассадник пороков, игорных домов и всяких притонов низшего разбора, к сожалению, чересчур часто посещаемых матросами европейских судов. В 1894 г. правительство колонии не могло справиться со свирепствовавшей здесь чумой иначе, как превратив в пепел одну часть квартала и заново перестроив другую. Но к таким мерам следовало бы прибегать до возникновения эпидемий, а не после. Благодаря же легкомыслию и беспечности европейского городского управления, торговля Гонконга понесла временно большие убытки. Свыше 80 000 китайцев бежало из зачумленного города, много тысяч погибло жертвами эпидемии. Бродя по китайскому кварталу Гонконга, вообще диву даешься, каким образом могли сыны Срединного царства дать подобному месту название Благоухающие воды, а таково именно и есть значение китайского название Сян Цзян. Наименование Гонконг получилось благодаря кантонскому произношению, и его-то удержали европейцы.