Последние беспорядки в Китае, стоившие европейским державам хлопот и потерь людьми и деньгами, особенно ярко выяснили постоянную опасность положения иностранцев в Срединном царстве и связанную с этим неприятную для держав перспективу – быть постоянно готовыми к новым огромным жертвам и в настоящем, и в будущем. Все это вместе взятое невольно и заставляет людей делать вопросы: да настолько ли значительны торговые интересы европейских держав в Китае, что стоило бы приносить, ради поддержания их, подобные жертвы? Не лучше ли было бы искать для европейской торговли иных областей, иных рынков?

В 1898 г., согласно официальным данным, сообщаемым китайским таможенным ведомством, обороты внешней торговли Китая достигали одного миллиарда ста миллионов марок. Сумма эта не покажется особенно великой, если вспомнить, что внешняя торговля маленькой Бельгии выражается в сумме вдвое большей. Даже Аргентина, невзирая на свою молодость в качестве государства, ведет внешнюю торговлю почти на миллиард марок. Вообще Европа ведет весьма значительную торговлю с целым рядом внеевропейских государств, не подвергаясь при том никаким особым опасностям, не принося особых жертв и не имея нужды в военных экспедициях. Так с какой же стати европейским плательщикам налогов приносить такие жертвы ради небольшой, в сущности, торговли с Китаем?

И все-таки эти жертвы приносят почти все морские державы без исключения. Последние события в Китае вызвали военные экспедиции и со стороны Германии, и Англии, и Франции, и Австро-Венгрии, и Италии, и России, и Голландии, и даже крошечной Бельгии, а к ним примкнули еще и Северо-Американские Соединенные Штаты, и Япония. Ближайшими целями этих экспедиций являются: во-первых, наказание китайцев за нарушение международного права, выразившееся в возмутительном обращении китайских властей с послами иностранных держав, и, во-вторых, обложение Китая контрибуцией в возмещение причиненных иностранцам вреда и убытков. Но, кроме этих ближайших целей, державы руководствуются и более отдаленными, у каждой на уме практическая польза, которую она может извлечь для себя лично из всей этой катавасии.

Окончательная победа союзных сил над китайцами вне всякого сомнения, но вне всякого сомнения и то, что победа эта не приведет к расчленению Китая. Интересы держав требуют не захвата, в виде военной добычи, различных китайских провинций, а, напротив, неприкосновенности Китайского государства и дарования ему прочного сильного правительства, хотя бы и под главенством императора из нынешней династии. Проект раздела Китая отвергнут всеми иностранными кабинетами не только из боязни, что раздел этот вызовет такое соперничество держав, при котором невозможно будет прийти ни к какому соглашению, но и потому еще, что каждый кабинет предвидит непреодолимые затруднения при разрешении вопроса об административном устройстве захваченных областей четырехсотмиллионного государства. Германия, например, испытала, сколько нужно положить денег, гражданских, военных и морских сил на приобретение даже такого клочка, как нынешние германские владения в Саньдуне. Сколько же сотен миллионов марок, сотен тысяч солдат, сотен чиновников понадобится, если Германия займет целую провинцию? Ведь любая из китайских провинций равняется по величине Пруссии или всей Южной Германии и обладает населением в 20–40 миллионов! Даже при условии непосредственного соседства присоединенных областей с присоединившим их государством, – в каком, например, находится Северный Китай с Россией, – они представили бы трудно перевариваемые куски, благодаря фанатичному, враждебному к иностранцам населению. Что же тогда сказать, принимая во внимание огромное расстояние, отделяющее Китай от государств Средней Европы? Война Франции с Тонкином, борьба американцев с крошечным в сравнении с Китаем неприятелем – туземным населением Филиппинских островов и война Англии с горстью буров представляют достаточно поучительные примеры.

Да если бы и возможно было путем крайнего напряжения сил страны-завоевательницы преодолеть все перечисленные затруднения, то еще вопрос: стоит ли этого добиваться? Что будет достигнуто такими безумными усилиями? Открытие завоеванной провинции для внешней торговли? Приобретение нового рынка? Но если бы этим воспользовалась промышленность и торговля одной данной державы, куда бы еще ни шло; все-таки была бы осязательная польза для последней, хотя и много лет пришлось бы дожидаться, пока доходы с присоединенной области окупят расходы. Но ведь такое использование провинции исключительно в собственных интересах данной державы никогда не было бы допущено другими державами. Многие державы уже объявили, бряцая оружием, что при всех обстоятельствах будут преследовать в Китае политику «открытых дверей». Значит, одинаковые права, одинаковая свобода торговли для всех держав – вот общая цель европейской политики в Китае, и держава, которая бы добивалась занятия какой-нибудь провинции, трудилась бы для других и прежде всего для Японии и Америки. Правда, пока главная роль в торговых сношениях с Китаем принадлежит Англии, и так оно, вероятно, останется еще в течение десятка-другого лет, но и торговля Японии и Америки с Китаем идет вперед гигантскими шагами. Теперь американцы и японцы почти догнали на этом поприще все другие нации, кроме англичан, а в будущем им, благодаря их счастливому географическому положению, обусловливающему низкие фрахты и прочие удобства торговых сношений, без сомнения, будет принадлежать первенствующая роль. Итак, приобретать в Китае провинции за счет европейских плательщиков податей – значило бы играть в руку двум упомянутым неевропейским державам.

Вот какими соображениями пришлось руководствоваться европейским кабинетам, и все, по-видимому, примирились с тем, что, воюя с Китаем, нечего рассчитывать на приобретение провинций, на основание новых колоний. Тем не менее все державы с сильно развитой промышленностью устраивают настоящее состязание в Китае.

Причина и конечная цель такого соперничества держав – торговля, не нынешняя торговля с Китаем, выражающаяся оборотами в какой-нибудь миллиард, но будущая, на какую имеются виды. Пока торговые сношения с Китаем не могут быть особенно значительными, во-первых, в силу малого числа гаваней, открытых для европейской торговли, и, во-вторых, вследствие недостатка в Китае внутренних путей сообщения. Европейские товары находят себе сбыт лишь в небольшом районе огромного китайского государства, вблизи открытых гаваней и по главным водным путям, примыкающим к этим гаваням. Китайцы охотно приобретают европейские изделия, убедившись в их пользе, даже перенимают у европейцев разные отрасли производства, но к европейским изобретениям, машинам, пароходам, железным дорогам и т. п. питают так же мало уважения, как и к самим изобретателям и предпринимателям. Слишком уж много курили китайцам фимиама в течение целых веков соседние мелкие народцы; с молоком матери всасывает китаец веру в превосходство своей нации перед всеми другими, так немудрено, что он и европейцев удостаивает не большего внимания, чем, например, ловких фокусников, дивящих его своими кунштюками. Все равно как мы считаем нашу европейскую культуру наилучшей, так китайцы свою, и как мы не сменяли бы свою на китайскую, так и китайцы не считают нужным менять свою на европейскую. Маленький, подвижной народ японцы, обладающий значительным флотом и ведущий обширные торговые сношения, оказался куда восприимчивее к европейской культуре, нежели китайцы; но и японцы заимствовали от европейцев лишь то, что могло принести им практическую пользу, все же остальное оставили без внимания. Большое заблуждение полагать, что японцы приобщились к европейской культуре. Существенною частью ее является, по нашим понятиям, мировоззрение, основанное на христианской религии и морали. Японцы в этическом отношении остались теми же, какими были до эпохи реформ. К христианству и христианской морали они бесконечно менее восприимчивы, нежели китайцы, что, между прочим, доказывается и успехами миссионеров в Японии и в Китае.

Китайцы, как и японцы, идут к прогрессу, но бесконечно медленнее; и они переймут все европейские изобретение и усовершенствования, как только сознают их пользу. За это порукой вся история развития торговли Китая с Европой. Но ведь главная масса китайского народа почти совсем еще не знакома с производством европейских стран, если не считать некоторых мелких, легко транспортируемых товаров. Познакомься же весь народ с произведениями европейской промышленности, для этих произведений откроется в Китае огромный сбыт, так как китайцы слишком практичные люди, слишком хорошие дельцы, чтобы не оценить практичной пользы какого-либо предмета. Насколько же мало пока распространены в массе народа даже мелкие, легко транспортируемые европейские товары, видно из следующих примеров. Даже по реке Хуанхэ я встречал сельских жителей, которые шили себе одежду неуклюжими самодельными иголками. Я показал им наши блестящие тонкие иголки и булавки, и они глядели на эти машинные изделия с изумлением. Для мандаринов внутренних провинций самым желанным маленьким подарком оказывалась записная книжка с карандашом. Стальные перья тоже почти неизвестны китайцам, привыкшим к кисточке и туши, – да эти перья и не годятся для китайского письма: когда я на остановках в каком-нибудь деревенском караван-сарае принимался писать свои путевые заметки, меня обыкновенно окружала тесная толпа, дивившаяся скорости, с какой бегало мое перо по бумаге. Карандаши, напротив, отлично годятся для китайского письма, и мандарины надивиться не могли палочке, которая без туши выводит на бумаге китайские знаки. Удивление достигало высших пределов, когда я, перевернув карандаш, стирал написанное находящейся на другом конце резинкой. Вообще и в городах, и в деревнях Внутреннего Китая на меня смотрели как на ходячий музей. Жители, конечно, уже видели европейцев, так как миссионеры проникли и в большинство внутренних провинций, но миссионеры одеваются по-китайски, и поэтому европейца в европейском костюме, какой носил я, они видели в моем лице впервые. Это было для них диковинкой, и они с любопытством рассматривали мою одежду, мои сапоги, шляпу и дождевой зонтик. Жители тех местностей, где огонь все еще высекается сталью о кремень, дивились моим спичкам, а еще больше завернутому в бумажки табаку, т. е. папиросам; последних, оказалось, сроду не видывали даже многие мандарины. Даже в крупных торговых городах Внутреннего Китая я почти не находил в продаже никаких европейских изделий, во всяком случае так же мало, как в наших городах найдешь китайских, да и те, которые имелись в продаже, покупались скорее ради курьеза, нежели для практического применения. Большинство китайцев до сих пор употребляют железные и стальные орудия, лампы и инструменты туземного ручного производства, точно так же и материи для одежд, и всевозможные предметы первой необходимости. Когда европейской торговле будет открыт свободный доступ в самое сердце Китая, что рано или поздно должно случиться, сбыт европейских изделий, без сомнения, примет грандиозные размеры. Ведь если теперь при столь стеснительных для европейской торговли условиях, дозволяющих пользоваться европейскими товарами какой-нибудь одной десятой, одной двадцатой части китайского населения, европейские изделия находят себе значительный сбыт, то что же будет тогда, когда европейской торговле откроется весь огромный китайский рынок, обнимающий пространство в одиннадцать миллионов кв. километров и населенный 400 миллионами жителей? Теперь китайцы по большей части еще жгут в своих глиняных лампочках масло, и все-таки керосин и керосиновые лампы уже находят в Китае хороший сбыт. Что такое лампа сама по себе? Какую ценность представляет одна лампа? Самую незначительную. Но если дело сводится к тому, чтобы снабдить лампами восемьдесят миллионов семейств, этот незначительный предмет домашнего обихода получает совсем иное значение. То же самое и относительно множества других предметов.

Саньдунский пахарь

Но настоящий рынок для сбыта можно обрести лишь там, где у людей есть средства, чтобы покупать и платить. И в отношении коммерческой состоятельности и покупной силы Китай стоит выше, чем принято думать. Предположение, будто покупная сила китайцев иссякла, крайне ошибочно. Никому, конечно, не придет в голову сравнивать Китай с такими странами, как Сиам или Марокко, и, однако, внешняя торговля этих государств сравнительно значительнее внешней торговли Китая. Сумма оборотов внешней торговли Сиама равняется 23 маркам в год на душу, Марокко – 9½ марки, а Китая – всего 3 маркам. В 1874 году обороты внешней торговли Китая составляли даже всего 1½ марки на душу. В течение четверти века, таким образом, внешняя торговля Китая увеличилась вдвое. Можно ли в таком случае предполагать, чтобы Китай оказался единственным государством в мире, которое застыло бы на нынешней точке, не прогрессировало бы в коммерческом отношении?

Конечно, главные массы китайского народа бедны; наводнения и засухи ежегодно ввергают миллионы людей в крайнюю нищету. Но то же самое, даже в большей степени, видим мы в Индии, и почва, и население которой гораздо беднее Китая; к тому же сама страна вполовину меньше, и тем не менее внешняя торговля Индии, развиваясь из года в год, выражается теперь в сумме трех с половиной миллиардов марок, т. е. больше чем втрое превосходит по оборотам внешнюю торговлю Китая. Причина в том, что англо-индийское правительство сумело увеличить внутренние ресурсы страны и покрыло ее сетью железных дорог и других путей сообщения. В Китае налицо все условия для самой цветущей внешней торговли и огромного сбыта всяких иностранных товаров; страна обладает весьма значительными капиталами, и денежные обороты в ней достигают сотен миллионов марок. Внутренняя торговля Китая, невзирая на первобытные средства сообщения, превосходит по своим размерам всякое представление. В одном Саньдуне занимаются перевозкой товаров в тачках несколько сот тысяч кули. Все реки и каналы кишмя кишат транспортными судами всех сортов. Во многих крупных китайских городах, обладающих иногда населением в сотни тысяч, но едва ли даже известных в Европе по названию, процветает самая разнообразная промышленность, кипит торговля, ведутся обширные денежные операции, существуют крупные банки, почтовые учреждения, транспортные конторы – все, конечно, в китайском духе.

Но покупная сила Китая может быть еще удвоена, утроена, когда удастся, наконец, организовать правильную разработку неисчерпаемых природных богатств страны, остающихся пока под спудом. Какие груды золота таятся в недрах гор Маньчжурии и в «золотых холмах», к северу от Пекина, а между тем китайцы, по различным соображениям, эксплуатируют лишь незначительную часть этих богатств и притом самым первобытным способом! Сколько серебра в Саньдуне, Шаньси, Чжили, Хэнане, и, однако, большинство серебряных рудников даже не открыты для разработки. Но важнее золота и серебра черные бриллианты – уголь. В южной, граничащей с Хуанхэ, части провинции Шаньси находятся залежи каменного угля, содержащие свыше шестисот миллионов тонн превосходнейшего антрацита. Там, как и в мощных угольных залежах соседней провинции Хэнань, пласты угля переслоены пластами превосходнейшей железной руды. Почти то же, хотя и в меньших размерах, наблюдается в Саньдуне, и во всех этих областях уголь уже добывается, и железная руда разрабатывается, но все дело ведется пока первобытным способом и находится под давлением алчных мандаринов.

А как может развиться и разрастись в Китае культура чаев и шелка! Какие перспективы открывает обрабатывающая промышленность китайцев, взятая европейцами под свое руководство, если принять в расчет, сколько миллионов прилежных, умелых, нетребовательных работников может выставить Китай! Когда все дремлющие пока силы и богатства этого огромного государства будут пробуждены к жизни, во всем свете не найдется более обширного и благодарного рынка, нежели Китай. И он навсегда останется за Европой и Америкой. Часто высказываемые опасения, что приобщенный к современной жизни и культуре Китай когда-нибудь раздавит Европу, неосновательны. Во-первых, пройдет еще несколько десятков лет прежде, чем можно будет серьезно думать о действительном соперничестве Китая с Европой; у Европы слишком большое преимущество во времени, и в течение этих десятков лет она тоже не будет сидеть сложа руки, так что китайцам вообще навряд ли когда удастся ее догнать, а тем более обогнать. Гигантские шаги, какие делают европейская культура и изобретательность в новейшее время, порукой за то, что Европа еще долгие века удержит за собой роль руководительницы, а Китай и Япония останутся на положении учеников.

Итак, из всего вышеприведенного видно, что торговля Китая еще не вышла из младенчества, но уже бойко шагает вперед, и что общими усилиями держав можно обратить Китай в постоянный благодарный рынок для Европы и Америки. В 1766 г. внешняя торговля Китая обходилась всего 23 иностранными кораблями; в 1830 г. потребовалось уже 150 кораблей, а в 1898 г. в китайских гаванях перебывало 43 000 пароходов и 9000 парусных судов, общая вместимость которых равнялась 34 миллионам тонн. Полвека тому назад обороты внешней торговли Китая не превышали ста миллионов марок в год; теперь они превышают уже миллиард, причем идут в счет лишь обороты, контролируемые таможенным ведомством в 30 открытых для европейских судов гаванях. Если же принять в соображение, какие массы иностранных товаров ввозятся в другие гавани государства на китайских судах, число которых достигает 21 000, а вместимость 8 миллионов тонн, то ежегодные обороты внешней торговли Китая придется исчислить суммой не менее как в полтора миллиарда марок.

Конечно, в иные годы сумма эта падает вследствие различных исключительных причин, вроде войны или делового кризиса в Европе, колебания цен и, главное, войн, мятежей и т. п. смут в самом Китае. В общем, однако, замечается постепенный и значительный рост внешних торговых оборотов, и этого роста не задержать ни реакционерам-мандаринам, ни самому правительству. Взгляд на прошлое открывает виды на будущее. Как обстояли дела всего каких-нибудь шесть десятков лет тому назад, во времена знаменитой войны из-за опиума? Внутренний Китай был тогда наглухо заперт для европейцев, а доступ в немногие открытые для них гавани обставлен всякими стеснениями и строгостями.

Если бы в то время кто-нибудь вздумал предсказывать, что пятьдесят лет спустя на китайской территории возникнут большие европейские города, что по рекам китайским побегут европейские пароходы, по стране пройдут рельсовые пути и китайские города будут соединены между собой телеграфом, такого пророка сочли бы сумасшедшим. И, однако, действительность настоящего времени даже выше таких предсказаний. Тридцать крупнейших и важнейших гаваней Китая открыты для европейских купцов и колонистов; Шанхай и Гонконг превратились в крупные европейские города, в которых европейцам живется так же безопасно и удобно, как в самой Европе. Столица Китая соединена с провинциями посредством телеграфных проводов, материк с островами посредством кабелей, между Тяньцзинем и Шанхай-гуанем, Тяньцзинем и Пекином, Шанхаем и Вусуном и т. д., ходят железнодорожные поезда. Между отдельными береговыми пунктами, от самого Тонкина до Маньчжурии включительно, поддерживается правильное сообщение на иностранных пароходах; по главным рекам тоже совершают рейсы европейские пароходы, и главный водный тракт государства – река Янцзы-цзян – стала главным трактом для европейской торговли, по которому суда всех национальностей доходят чуть не до границ Тибета. Прежде недоступный, почти мифический Пекин стал ныне резиденцией европейских посланников, которые входят здесь в общение с высшими китайскими сановниками и удостаиваются аудиенций у самого императора в его Заповедном дворце. В том же Пекине выросли христианские церкви, монастыри, школы и университеты – последние являются китайскими учреждениями, но с европейским учебным персоналом. Армии даны европейские инструкторы, устраиваются арсеналы по европейскому образцу, и дело ведется в них под руководством европейцев точно так же, как почтовое и телеграфное дело, и таможня; состоящие на китайской службе европейцы жалуются высшими чинами и знаками отличий. Кто мог бы рассчитывать на подобное лет тридцать-сорок тому назад?

Завязавшаяся в Китае в последнее время путаница распутается. Возмущение против иностранцев и их культуры, которую они хотели насадить на старой почве Китая, является, по-видимому, последним усилием реакционеров, старых мандаринов и тайных обществ с подвластным им сбродом, составляющих в общем довольно значительную партию, с которой не в силах оказалось справиться слабое центральное правительство. Но против этой партии стоит тоже довольно значительная партия просвещенных людей, вкусивших современную культуру в открытых гаванях или в Сингапуре, Гонконге, Батавии, а также купеческое сословие торговых городов, находящееся почти в полной зависимости от иностранной торговли. К этой же партии принадлежит втайне значительное число мандаринов и большая часть образованных классов. Не объявляют они себя явными сторонниками политики «открытых дверей» отчасти из страха перед правительством, которое никогда не высказывает своих взглядов и намерений вполне определенно и ясно, отчасти же из страха перед тайными обществами, которые грозят смертью всем сторонникам сближения с иностранцами. Такое впечатление, по крайней мере, я вынес из бесед с сотнями мандаринов и других просвещенных, образованных людей, с которыми сталкивался в различных городах внутренних провинций. Еще одной из причин нерешительности этой партии является опасение, что политика «открытых дверей» может повести к утрате Китаем своей политической самостоятельности. Как ни хочется просвещенным китайцам приобщиться к европейской культуре, любовь к отечеству берет верх: «Китай для китайцев» – вот их политический девиз.

Я имел случай ознакомиться с представлениями губернаторов центральному правительству, затребовавшему от губернаторов мнений по поводу проекта устройства железнодорожной сети. В представлениях этих встречаются такие отзывы: «Для сооружения полотна мы можем пользоваться собственными материалами, а самые работы могут быть выполнены нашими собственными людьми. Жалованье европейцам, которых пришлось бы пригласить на службу, составило бы в таком случае сравнительно лишь незначительный расход…»

«Приобретение необходимых материалов за границей повлекло бы за собой слишком много хлопот и расходов. Наше железо вполне годится для рельсов. И если бы даже рельсы обошлись нам дороже, то зато мы оказали бы поддержку нашему собственному производству…»

«Я бы рекомендовал приобрести железный материал за границею лишь для сооружения первого участка, пока у нас успели бы возвести необходимые для выделки рельс собственные доменные печи и плавильные заводы. Затем, следовало бы пользоваться исключительно нашим отечественным железом, чтобы развитие железнодорожного дела послужило на пользу отечественной промышленности…»

«Для постройки железных дорог нам не следовало бы заключать займа за границей, но устроить внутренний заем; сумело же китайское пароходное общество добыть внутри страны тридцать миллионов таэлей. Я повергаю к стопам Вашего Величества всеподданнейшую просьбу решительно отклонить все предложение по части устройства иностранного займа, чтобы избавиться от иностранных банков и посредников – этих крыс и саранчи, пожирающих нас…»

«Если мы хотим строить железные дороги, то надо нам запастись отечественными строителями, подготовив их в школах под руководством иностранных учителей…»

«Желательно устранить как иностранные капиталы, так и иностранный труд из наших железнодорожных предприятий…»

В тех же представлениях китайские губернаторы высказывают между прочим свое убеждение, что железные дороги будут содействовать развитию отечественной торговли и промышленности и устранению иностранцев со всех поприщ. Приведу, например, следующие отзывы губернаторов: «Торговые сношения, которые теперь поддерживаются иностранными кораблями, пойдут тогда снова сухопутными путями, и тогда иностранцы проиграют, а наш народ выиграет. Как же только иностранцы увидят, что им тут нечего надеяться на большие барыши, они бросят дело и вернутся восвояси…»

«Сооружением железных дорог и связанным с этим ростом отпускной торговли государства Ваше Величество поставили бы всю нацию на более твердую почву и лишили бы иностранных торговцев возможности прибыльной конкуренции с нами…»

«Железные дороги способствуют развитию торговли и промышленности; благодаря им является возможность пересылать продукты страны из самых отдаленнейших местностей в другие. Железные дороги помогут нам разработать лежащие ныне втуне природные богатства и покрыть этим путем те убытки, которые причинил нам отлив наших капиталов за границу…»

Итак, в представлениях высших государственных сановников мы находим официальное выражение характерной вражды китайцев к европейцам. Эта вражда и лежала до сих пор в основе всех сношений Китая с заграницей. В сельском населении она сказывается не особенно сильно, но возрастает соответственно высоте общественного положения китайцев и переходит в настоящий фанатизм у правящих классов и ученых. Эта вражда и явилась основной причиной последних смут, и если обсудить дело хладнокровно, то придется признать ее вполне естественною. Представим себе, что важнейшие гавани европейских государств оказались бы занятыми китайскими судами, и вся внешняя торговля этих гаваней находилась бы в руках китайцев; представим себе, что по всем главным европейским рекам ходили бы китайские пароходы, что все наши железные дороги и промышленные предприятия были бы устроены на китайские деньги и заведовали бы ими одни китайцы; что в европейских столицах поселились бы китайские миссионеры, которые проповедовали бы среди низших слоев народа учение Будды и Конфуция, – и все это под покровительством китайских послов, под защитой китайских пушек и военных судов, сосредоточенных у самых границ европейских государств! Без сомнения, европейцы вскипели бы такой ненавистью к китайцам, что не остановились бы ни перед чем, только бы выбросить этих наглых пришельцев вон.

Ко всему этому надо еще прибавить, что китайцы мнят себя на гораздо высшей ступени культурного развития, нежели мы, гордятся своей древней цивилизацией, сохранившейся тысячелетия и пережившей все другие. В своем самомнении они считают пришельцев-иностранцев по отношению к себе такими же низшими существами, какими считаем китайцев мы по отношению к себе. Они питают к нам такую же ненависть, какую мы питали бы к ним, явись они эксплуататорами торговых интересов наших стран.

Нельзя, однако, и примириться с такими чувствами китайцев, тем более что они сами завели всякого рода сношения с Европой и Америкой. Китай должен быть открыт для иностранцев, и для этого нужно, чтобы он испытал подавляющее превосходство сил и культуры Европы. В сношениях с Китаем нельзя отступать ни на шаг назад, а надо идти все вперед. Вспыхнувшая теперь война окончится поражением китайцев, как это случалось уже неоднократно. Но затем должен быть обеспечен прочный мир. И, чтобы избегнуть старых ошибок при заключении мира с Китаем, необходимо иметь там достаточные силы для наблюдения за точным исполнением мирных условий. Одним же из главнейших условий должна быть полная свобода жительства и деятельности всех европейцев в Китае, без различия национальностей; не нужно больше открытых по договорам портов; все города должны быть одинаково открыты для иностранцев, все реки и каналы для судов всех наций; не должно возникать никаких новых сфер «особых интересов» и «исключительного влияния» какой-либо одной державы, но весь Китай должен представлять одну общую сферу влияния и интересов для всего мира и, в том числе, для себя самого. Не должно быть допущено, чтобы, например, Англия привела в исполнение свои хищнические намерения относительно долины Янцзы-цзяна – спинного хребта китайского государства. Гонконг, Макао, Цзинтао и другие, уже находящиеся во владении некоторых держав области могут остаться за ними, но приобретение новых не должно быть терпимо.

Многие ли из этих пожеланий осуществятся – вопрос будущего. Это будет зависеть, скорее, от великих держав, нежели от Китая, и, главным образом, Англии, которая уже теперь старается занять особое положение, преследуя только личные цели. В наибольшем выигрыше окажутся во всяком случае те державы, которые позже других появились на китайском горизонте, – Америка и Япония. Все концессии в Китае прежде всего служат на пользу этим державам. Их влияние и торговля, как уже упомянуто, растут и развиваются сильнее, нежели влияние и торговля каких-либо других государств, но это уже является следствием их счастливого географического положения, и с этим ничего не поделаешь!