В последнее время вопросам судебных источников в российском уголовном праве стало уделяться все большее внимание. Идея о признания разных форм судебной практики, например, постановлений Пленума Верховного Суда РФ, казуальных решений Верховного Суда РФ, решений судов кассационных инстанций общей юрисдикции и пр., а также иных суррогатных толкований со стороны судебных органов (письма-разъяснения Верховного Суда РФ) перестали быть закрытой темой и стали предметом острой дискуссии в современной юридической науке.
Как справедливо отмечает в своих научных работах А.В. Наумов, долгое время в силу целого ряда причин и прежде всего в силу причин «идеологического порядка» судебный прецедент вынуждали объявлять персоной non grata для отечественного уголовного права. Тем не менее автор констатирует, что «изгоняемый из уголовного права “в дверь” судебный прецедент упрямо “лез в окно” и зачастую небезуспешно»[54].
Рассматривая современные векторы отечественной доктрины уголовного права, А.В. Наумов приходит в своих исследованиям к выводу о том, что одним из важных направлений современной науки уголовного права является уточнение круга нормативных (формальных) источников уголовного законодательства и особенно исследование юридической природы рекомендаций Пленума Верховного Суда Российской Федерации по применению уголовного законодательства[55].
Аналогичной позиции в уголовно-правовой науке придерживаются и некоторые другие авторы. По мнению К.В. Ображиева, «на современном этапе развития российской уголовно-правовой системы для положительного ответа на вопрос о возможности признания судебных решений юридическими источниками отечественного уголовного права имеются все необходимые предпосылки»[56].
Таким образом, можно констатировать, что в последние годы определенное развитие получили правовые исследования идеи судебного нормотворчества в отечественном уголовном праве. По существу, речь идет о формировании новой отрасли знаний – судебных источников уголовного права, предметом которого является правотворчество судебных органов как самостоятельное правовое явление.
На первый взгляд может показаться, что применительно к уголовному праву обозначенная проблема сводится к выяснению вопроса о системе формальных источников уголовного права. Вместе с тем это далеко не так. Даже исключив судебный прецедент из числа источников уголовного права, трудно отрицать, что решения Конституционного Суда РФ или Верховного Суда РФ (особенно Пленума Верховного Суда РФ) оказывают значительное влияние на правоприменительную практику, а иногда и полностью ее предопределяя.
Будучи комплексными и междисциплинарными, вопросы судебных источников уголовного права занимают важное место в регулировании правоотношений в уголовном праве, оказываясь на стыке правовых наук, – прежде всего общей теории права, уголовного, конституционного, уголовно-процессуального, международного права. Известная сложность в исследовании судебных источников уголовного права обусловливается тем, что в современной юридической литературе большинство авторов описывают названную проблематику, оставляя обоснования своих взглядов за их пределами. Кроме того, даже у сторонников судебного прецедента в уголовном праве остается немало дискуссионных вопросов (например, все ли решения суда можно называть источниками уголовного права, можно ли считать решения судов, пускай даже высших, равным по юридической силе уголовному закону и пр.). В силу изложенного становится очевидным, что проблема судебных источников уголовного права продолжает оставаться открытой.
Предпринимая попытку исследования роли судебных источников уголовного права, мы должны прежде всего определить причины, которые вызывают необходимость использовать судебные источники уголовного права.
Одно из самых первых требований, которые предъявляются к нормам уголовного права – это требование их правовой определенности. Если каждый человек должен соблюдать нормы уголовного закона и приспосабливать свое поведение к его требованиям, то становится очевидным, что первым условием упорядоченной общественной жизни является определенность этих требований.
Отмечая, что всякая неясность закона противоречит самому понятию правопорядка и ставит человека в весьма затруднительное положение, И.А. Покровский указывал, что чем сильнее усложняются правоотношения, тем более растет эта потребность в определенности права. Продолжая эту мысль, автор отмечал: «Индивид, поставленный лицом к лицу с обществом, государством, имеет право требовать, чтобы ему было этим последним точно указано, чего от него хотят, и какие рамки ему ставят. Логически это право на определенность правовых норм есть одно из самых неотъемлемых прав человеческой личности, какое только себе можно представить; без него, в сущности, вообще ни о каком “праве” не может быть речи»[57].
История любой правовой системы показывает неуклонное стремление иметь право точное и ясное. Законность, исключающая возможность какого бы то ни было произвола, делается непременной чертой права. От того, насколько тщательно разработаны юридические источники, насколько полно и ясно в них регламентируются правовые положения, в значительной мере зависит точное и безусловное соблюдение норм права. Полнота законодательного урегулирования общественных отношений служит базой для последовательного осуществления принципа законности. Если важные элементы уголовно-правовых отношений не урегулированы нормами права либо эти нормы не упорядочены (разрозненны), неизбежно создаются условия для случайных решений и нарушений законности. В силу чего возникает вопрос о необходимости создания совершенного закона[58].
Категории «совершенный закон» и «совершенное применение норм права» тесно взаимосвязаны между собой. Уголовное законодательство и деятельность органов по его применению можно рассмотреть в качестве двух взаимодействующих моделей: соответственно логической (абстрактной) и динамической (действующей). При этом каждая из моделей обеспечивает действие другой. Ввиду того, что уголовный закон есть необходимый инструмент для осуществления задач, стоящих перед правоприменительным органом, правоприменительная деятельность использует закон в качестве модели деятельности. В то же время и сама правоприменительная деятельность может рассматриваться как средство для достижения целей, поставленных уголовным законом. Дисбаланс указанных моделей приводит к ошибкам в следственной и судебной практике применения уголовного закона.
Вместе с тем реализация данного начала наталкивается на серьезные затруднения, которые обусловлены тем, что законодатель отражает в норме то, что в определенном общественном отношении стабильно. Такая относительная устойчивость правовой нормы имеет положительное значение в том смысле, что создает возможность соблюдения единой меры справедливости.
Однако относительная устойчивость правовой нормы имеет и свою отрицательную сторону. Ведь правовая норма уголовного закона предусматривает наиболее общие, типичные признаки общественного отношения и поэтому не всегда позволяет в процессе ее применения учесть особенности той или иной правовой ситуации.
Так, понятие «похищение человека» впервые официально сформулировано Верховным Судом РФ в обзоре судебной практики за I квартал 2001 г. В частности, Президиум Верховного Суда РФ по делу Смирнова и др. № 204 п 01 установил, что из неприязни осужденные решили убить потерпевшего. С этой целью они напали на него в подъезде дома, применили насилие, посадили его в автомобиль и привезли в район песчаного карьера, где лишили жизни. Таким образом, действия лиц были направлены не на удержание потерпевшего в другом месте, а на его убийство. В связи с этим в судебной практике возник вопрос: можно ли при таких обстоятельствах говорить о наличии состава преступления похищения человека?
Отменяя приговор и кассационное определение в части осуждения за похищение человека и прекращая дело за отсутствием состава преступления, Президиум Верховного Суда РФ указал, что по смыслу закона под похищением человека следует понимать противоправные умышленные действия, сопряженные с тайным или открытым завладением (захватом) живого человека, перемещением с места его постоянного или временного проживания с последующим удержанием против его воли в другом месте. Одним из признаков объективной стороны данного преступления является изъятие и перемещение потерпевшего с целью последующего удержания в другом месте[59].
В последующем Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 24 декабря 2019 г. № 58 «О судебной практике по делам о похищении человека, незаконном лишении свободы и торговле людьми» дал разъяснение, что «под похищением человека следует понимать его незаконные захват, перемещение и последующее удержание в целях совершения другого преступления либо по иным мотивам, которые для квалификации содеянного значения не имеют. Захват, перемещение и удержание человека могут быть совершены с применением угроз, насилия, с использованием беспомощного состояния потерпевшего. Похищение человека может быть совершено также и путем обмана потерпевшего или злоупотребления доверием в целях его перемещения и последующих захвата и удержания»[60].
На наш взгляд, данное определение во многом повторяет ранее сформулированное понятие похищение человека, данное Президиумом Верховного Суда РФ по делу Смирнова[61], что говорит в целом о преемственности подхода понимания похищения человека, сложившегося в судебной практике, как триады действий виновного с объективной стороны «захват – перемещение – удержание»[62].
Здесь необходимо обозначить еще одну сторону судебных источников уголовного права. По своему изначальному предназначению право призвано решать жизненные ситуации, т. е. давать единственный и окончательный ответ на нормативной основе. Однако жизненные ситуации могут оказаться уникальными и нетрадиционными, по крайней мере, отличаться такими особенностями, которые трудно, а подчас и невозможно подогнать под какой-то единый шаблон. В то же время правовой ответ на данную ситуацию должен быть дан сейчас и сегодня, так как «завтра» не исключено, будет уже поздно; да и само время будет другим, и потребность в решении ситуации может исчезнуть, и обстоятельства жизни окажутся иными. Названное обстоятельство обусловливает необходимость поиска путей для того, чтобы уголовное право, оставаясь твердым и жестким организмом, стабилизатором в жизни людей, в то же время было динамичным – живым. Так, например, в начале XXI в. развитие телекоммуникационных средств связи и информатизация общества оказали заметное влияние не только на формирование новых финансовых инструментов, но и на криминализацию общественных отношений. Речь идет о появлении электронно-цифровой валюты (криптовалюты) и ее использовании при совершении преступлений, в основном для отмывания преступных доходов. Вместе с тем в российском праве отсутствовало однозначное определение правовой сущности криптовалюты, что порождало на практике вопросы относительно возможности рассматривать криптовалюту как предмет преступления и, как следствие, возможность применять институт конфискации имущества. Вместе с тем Пленум Верховного Суда РФ в своем постановлении от 07.07.2015 № 32 «О судебной практике по делам о легализации (отмывании) денежных средств или иного имущества, приобретенных преступным путем, и о приобретении или сбыте имущества, заведомо добытого преступным путем» в 2019 г. внес корректировку и дополнил постановление разъяснением следующего содержания: «Исходя из положений статьи 1 Конвенции Совета Европы об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности и о финансировании терроризма от 16 мая 2005 года и с учетом Рекомендации 15 ФАТФ предметом преступлений, предусмотренных статьями 174 и 1741 УК РФ, могут выступать в том числе и денежные средства, преобразованные из виртуальных активов (криптовалюты), приобретенных в результате совершения преступления»[63]. В то время это было первое легальное признание криптовалюты, которое позволило в значительной мере обеспечить охрану уголовно-правовых отношений с учетом новых криминальных вызовов. При этом в уголовном законе до сих пор отсутствует правовая регламентация правоотношений при совершении преступлений с использованием виртуальных активов.
Таким образом, назначение судебных источников уголовного права состоит в сохранении, с одной стороны, стабильности уголовного закона, с другой – в поиске эффективных направлений его применения с учетом особенностей данной жизненной ситуации. Но вместе с тем абсолютно прав А.В. Наумов, который подчеркивает, что практика Верховного Суда должна быть вторичной и производной по отношению к уголовному закону, подчинена ему, конкретизировать букву закона, наполняя ее содержанием, и, в конечном счете, служить необходимым условием реализации воли самого же законодателя.