Уголовно-правовая политика в последние годы очень динамична, что сказывается на многочисленных изменениях, вносимых в уголовный закон.

Как справедливо отмечает А.В. Наумов, «отечественный законодатель уж очень увлечен конструированием все новых и новых уголовно-правовых норм (преимущественно уголовно-правовых запретов), количество которых превосходит разумные пределы»[35]. Аналогичное мнение высказывается и другими учеными. Например, П.Н. Панченко считает, что количество внесенных в уголовный закон изменений и дополнений настолько велико, что это придало ему в итоге совершенно новое качество (состояние), требующее соответствующего официального оформления[36]. И с этим сложно не согласиться.

Конечно, множество корректив уголовного закона обусловлены различными социально-экономическими, научно-техническими факторами, в том числе внутренними и внешними угрозами, которым вынуждено противостоять государство для обеспечения национальной безопасности. Соответствующие решения нередко принимаются в оперативном режиме, что не всегда способствует качеству как отдельных уголовно-правовых норм, так и уголовного закона в целом.

В некоторых случаях мы наблюдаем ситуации, когда законодатель практически сразу же после принятия норм вносит в них коррективы. Например, ст. 207³ была введена в УК Федеральным законом от 04.03.2022 № 32-ФЗ, а первые коррективы в нее внесены уже 25.03.2022 Федеральным законом № 63-ФЗ, т. е. меньше, чем через месяц. В последующем в эту норму еще дважды вносились изменения – Федеральными законами от 18.03.2023 № 58-ФЗ и от 25.12.2023 № 641-ФЗ.

Нельзя не согласиться и с утверждением о том, что «существуют известные пределы возможностей уголовного закона как инструмента для достижения политических и социально-экономических целей»[37]. Необходимо помнить, что воздействие на лиц, совершающих общественно опасные деяния, уголовно-правовыми средствами является крайней мерой. Важно убедиться в том, что меры гражданско-правового или административно-правового характера являются неэффективными в данном случае.

Поспешное принятие законотворческих решений приводит не только к нарушению системности уголовного закона, но и к проблемам в правоприменительной практике. Приведем некоторые примеры.

Начнем с источников уголовного закона.

Как известно, уголовно-правовые нормы действуют только в том случае, если они закреплены в уголовном законе, что прямо вытекает из содержания ч. 1 ст. 1 УК: «Уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса. Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс». Но данное правило было нарушено законодателем в связи с принятием Федерального закона от 24.06.2023 № 270-ФЗ, которым регулируются вопросы освобождения от уголовной ответственности и от наказания лиц, призываемых на военную службу по мобилизации или в военное время в Вооруженные Силы Российской Федерации (далее – ВС РФ), заключающих (заключивших) контракт о прохождении военной службы в ВС РФ либо проходящих военную службу в ВС РФ в период мобилизации, в период военного положения или в военное время, и снятия с них судимости.

Данный нормативный правовой акт нарушил отечественную традицию «относительно сплошной кодификации уголовно-правовых норм в рамках Уголовного кодекса». Согласимся с А.В. Наумовым в том, что сохранение этой традиции является принципиально важным, поскольку только так «будут сохранены и определенные гарантии законности в сфере отправления правосудия по уголовным делам»[38].

Не вдаваясь в подробный анализ норм названного нормативного правового акта, заметим, что они могли быть размещены в главах 11 «Освобождение от уголовной ответственности» и 12 «Освобождение от наказания» УК и ст. 86 УК «Судимость», или раздел IV УК можно было дополнить гл. 13¹ «Особенности освобождения от уголовной ответственности лиц, проходящих военную службу в ВС РФ в период мобилизации, в период военного положения или в военное время». В противном случае первое предложение ч. 1 ст. 1 УК следовало изложить следующим образом: «Уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса и Федерального закона “Об особенностях уголовной ответственности лиц, привлекаемых к участию в специальной военной операции”»[39]. С принятием же названного закона нарушена системность единого кодифицированного нормативного правового акта.

Следующий немаловажный аспект заключается в таком ключевом требовании законодательной техники, как четкость и ясность изложения правовых норм. На этот момент неоднократно указывал в своих решениях и Конституционный Суд РФ, подчеркивая, что любое преступление, а равно наказание за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы исходя из текста соответствующей нормы в случае необходимости с помощью толкования данного ей судами, каждый мог предвидеть уголовно-правовые последствия своих действий (бездействия) (например, постановления от 27.05.2008 № 8-П, от 13.07.2010 № 15-П и др.).

О несоблюдении данного правила законодательной техники свидетельствуют, например, нормы, в которых законодатель использует преимущественно оценочные, в том числе юридически неопределенные термины. Например, в ч. 4 ст. 210 и ст. 210¹ УК в качестве субъекта преступления законодатель называет лицо, занимающее высшее положение в преступной иерархии. Категории «высшее положение», «преступная иерархия» еще совсем недавно употреблялись только криминологами для характеристики личности отдельных категорий субъектов преступлений. Более того, законодатель регламентировал ответственность таких лиц не только за факт совершения ими общественно опасного деяния (ч. 4 ст. 210 УК), но и за занятие такого положения (ст. 210¹ УК).

Во-первых, данное законодательное решение фактически возродило теорию «опасного состояния личности», когда доминирующее значение в оценке общественной опасности отводится не деянию, а личности[40].

Во-вторых, законодатель породил сложности при квалификации данных преступлений, обусловленные отсутствием нормативной правовой базы, содержащей правовой инструментарий, определяющий законы воровского мира, разъясняющий особенности преступной иерархии, характеризующий особенности толкования криминальных татуировок и т. д.[41]

Другой пример законодательных новелл связан с цифровизацией общественных отношений и ростом преступлений, совершаемых с использованием информационно-телекоммуникационных технологий. Нормотворческие решения, как правило, сводятся к усилению ответственности за совершение деяний в цифровом пространстве или с использованием цифровых технологий. При этом не во всех случаях это согласовано с реальными потребностями общества, а в некоторых случаях происходит необоснованное дублирование признаков. Например, в ч. 1¹ ст. 258¹ и ч. 2 ст. 260¹ УК, законодатель предусмотрел ответственность за соответствующие деяния, совершенные с использованием СМИ либо электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети «Интернет», а в п. «б» ч. 2 ст. 258¹ и п. «б» ч. 3 ст. 260¹ УК – за совершение этих же деяний с публичной демонстрацией, в том числе в СМИ или информационно-телекоммуникационных сетях (включая сеть «Интернет»). В названных случаях возникает сложность в разграничении этих признаков. Это приводит к тому, что правоприменитель в идентичных ситуациях квалифицирует деяние по разным частям нормы. Как следствие, нарушение принципа справедливости, тем более что законодатель увидел разницу в степени общественной опасности данных признаков и поэтому описанные в ч. 1¹ ст. 258¹ и ч. 2 ст. 260¹ УК преступления относятся к категории средней тяжести (до 5 лет лишения свободы), а в п. «б» ч. 2 ст. 258¹ и п. «б» ч. 3 ст. 260¹ УК – тяжкого (до 6 лет лишения свободы). Что интересно, добавление иных квалифицирующих признаков к названным (таких как совершение этих же деяний с использованием служебного положения, в соучастии) увеличивает степень общественной опасности деяний, описанных в ч. 1¹ ст. 258¹ и ч. 2 ст. 260¹ УК, что также вызывает вопросы.

Не может законодатель до конца определиться и с терминологией, в связи с чем в одних нормах такой признак формулируется, как «с использованием информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть “Интернет”», в отдельных составах – совершенные «через … электронные, информационно-телекоммуникационные сети (включая сеть “Интернет”)» (ст. 185³) или «с использованием … электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети “Интернет”» (ст. 205², п. «б» ч. 2 ст. 228¹, ч. 1¹ ст. 258¹, ч. 2 ст. 280, п. «в» ч. 2 ст. 280⁴), либо «с публичной демонстрацией, в том числе в … информационно-телекоммуникационных сетях (включая сеть “Интернет”)» (п. «г» ч. 2 ст. 245, п. «б» ч. 2 ст. 258¹, п. «б» ч. 3 ст. 260¹). Использование разной терминологии предполагает не идентичность в ее толковании, но фактически указанные выше термины в настоящее время понимаются одинаково.

Множество вопросов возникает и в оценке общественной опасности различных преступлений, в частности, коррупционной и террористической направленности, что сказывается на пенализации соответствующих деяний.

И этот перечень можно продолжать.

Итак, качество действующего уголовного закона и практика его применения свидетельствует о том, что современная уголовно-правовая политика потеряла свою системность. Как известно, основной целью уголовно-правовой политики является выработка наиболее оптимальных, эффективных механизмов защиты личности, общества и государства от посягательств, расцениваемых уголовным законом в качестве преступлений.

Исходя из этого можно утверждать, что уголовно-правовая политика (как и любая правовая политика государства) должна быть, во-первых, научно обоснованной; во-вторых, криминологически и социально обусловленной; в-третьих, последовательной; в-четвертых, системной[42]. Только при соблюдении данных условий можно выработать качественный уголовный закон, способный эффективно защищать объекты уголовно-правовой охраны от преступных посягательств.