Около полудня меня разбудил телефонный звонок. Звонили из администрации виллы Сербеллони и спрашивали, приду ли я на обед. Голос женщины на линии был серьезен, и сам звонок вкупе с тоном ее голоса имел какой-то оттенок официальности – она спрашивала, смогу ли я пообедать с господином Хонг Джуном, а также с госпожой и господином Бар.

– Это какой-то обязательный для посещения обед? – уточнил я.

– Нет, просто госпожа и господин Бар просили узнать у вас, придете ли вы сегодня на обед, и сообщить им, если придете. Они просили передать, что с удовольствием проведут время в вашем обществе, – сказала женщина.

– Хорошо, я буду, – сказал я.

– Спасибо, они будут рады.

Это та самая пожилая пара, которая двадцать лет назад была на острове Корчула, еще в Югославии. Я с ними не так много общался. Мне говорили, что она – профессор на пенсии и переводчик старинных текстов по биологии с латыни на английский, а он – специалист по Ветхому Завету, бывший ректор и профессор в Оксфорде. А о господине Хонг Джуне я не знал ничего, кроме того, что он китаец и работает где-то при ООН; видел его лишь однажды на каком-то совместном ужине. Я понятия не имел, почему они хотели, чтобы я с ними пообедал, но в любом случае после вчерашнего дня в Комо хороший обед мне определенно требовался.

Я принял душ, оделся и вышел на улицу. Похмелья не было. Хороший виски, крепкий и спокойный сон – и всё было снова хорошо. Уборщица стояла на улице и курила. Думаю, теперь уже ее вполне устраивало, что она может отдохнуть, когда на очереди мой номер.

– Доброе утро, могу сейчас зайти убраться?

– Доброе утро, когда тебе удобно, – сказал я.

– То есть прямо сейчас не нужно? – улыбнулась она.

– Именно.

Дорога на виллу Сербеллони вела через залитый солнцем сад, как всегда очень аккуратный, под ногами на тропинке чернел гравий с мелкими камушками. В зале с аперитивами меня уже ждали господин и госпожа Бар, господин Хонг Джун и Махатма. Я взял один бурбон. Махатма довольно ухмылялся, потому что на обед меня вызвали против моей воли. Хотя в этот раз он был неправ: я сам пришел, согласился, потому что очень хотел есть. На вилле Сербеллони никого, кроме нас, не было. День был чудесный, и, похоже, все решили прогуляться по округе или, может, поработать в парке на природе. Я стоял в салоне с господином Баром, он потягивал свой виски. У него были слезящиеся глаза, румяное лицо и нос картошкой. Очень известный профессор, как я где-то прочитал. А еще большой любитель виски, о чем, конечно, на доске информации не напишут.

Мы перешли в столовую, и на обед нам подали рулетики со шпинатом и овощи к ним. Я спросил китайца, господина Хонг Джуна, кем он работает в ООН.

– Я представляю там Китай, – сказал он.

– Китай же полноправный член ООН? – спросил я его.

– Более или менее, – туманно ответил он.

В общем, познакомились, как того требует протокол. Он у меня ничего спрашивать не стал, да и я его больше ни о чем не спрашивал. Мы были на одной волне – вообще ни словечком больше не обмолвились. А вот с супругами Бар разговаривать пришлось: им хотелось поговорить, особенно госпоже Бар. Господин Бар пил свой виски и явно не был голоден, но без разговоров не обошлось. О жизни. Их жизнь, надо сказать, была весьма размеренной. У них был дом в Калифорнии, в котором они обычно отдыхали, и дом в Англии, где они тоже отдыхали, а еще они путешествовали по свету, вели лекции и проводили время в местах вроде холма Трагедия и виллы Сербеллони. Мне казалось глупым рассказывать им о своей жизни в Белграде, но их это почему-то очень интересовало, поэтому мне пришлось рассказать. О том, что жизнь эта – дерьмо дерьмом, впрочем причины тоже привел, как смог, хотя доказать им что-то не пытался. Всё это ждало меня дома, и мне совершенно не хотелось об этом говорить на вилле Сербеллони. А их ждал дом в Калифорнии. Госпоже Бар было страшно интересно слушать про Сербию, господину Бару тоже, но он понимал, что мне тяжело об этом говорить. Она пила минералку – он пил виски. Ей было ясно, что жизнь у нас не сахар, – ему было ясно, что мне не нравится об этом говорить. Он любил выпить – она не любила. В остальном они были похожи. В общем-то, вполне приятные пожилые люди за семьдесят, хотя мозги у них работали что надо. С Сербии мы перешли на остальной мир. Тут уже разговорились они. Господин Бар несколько раз повторил, что их дом – Англия и что дом в Калифорнии, путешествия – для супруги, и если бы не она, то он носа бы не высунул из их английского особняка, из своей библиотеки, где он сидел бы целыми днями, пил виски и читал книги. Так мне и сказал, очень искренне, и судя по тому, как это прозвучало, он именно так представлял свою идеальную жизнь. Но приходилось идти навстречу супруге, которая любила путешествия и перемену мест.

– Ей нужно солнце, ей нужно движение. Здоровье у нее не ахти, а разъезды приносят ей радость, поэтому я не против, – сказал господин Бар.

– Точно. А вот он здоров как бык и был бы рад не вылезать из своей библиотеки, где его всегда ждет бутылка виски, – сказала госпожа Бар.

Мы все рассмеялись, даже господин Хонг Джун. Китаец спокойно обедал, пил вино и молча слушал нас, ему было хорошо. Обед плавно подошел к концу.

Мы вышли из столовой и в коридоре разошлись: они по своим номерам, а я отправился в большой салон для отдыха, где лежали разные газеты и журналы. Листая там газету, я вдруг услышал тихую музыку из соседней комнаты. Кто-то играл на фортепиано. Не знаю, кто играл, но музыка была очень знакомая, настолько знакомая, что я положил газету на стол, закрыл глаза и принялся слушать, но никак не мог вспомнить, откуда я знаю эту мелодию, где я ее слышал и почему она кажется такой знакомой. Выбила она меня из равновесия. А потом мелодия оборвалась, фортепиано умолкло, и в дверях появилась госпожа Бар – это она играла. Спросила, узнал ли я мелодию. Я ответил, что да, очень знакомая, но никак не могу вспомнить откуда. Она мне сказала, что вспомнила ее, когда зашла в свой номер, и специально спустилась, чтобы сыграть. И сейчас еще раз сыграет, но внимательнее. Она снова ушла в соседнюю комнату к роялю и заиграла. А я снова стал слушать с закрытыми глазами, слушал, слушал, и вдруг – кафедральный собор на острове Корчула! Я вмиг очутился на Корчуле, в том самом городе, на площади перед собором, и слушал тот звон – полминуты, минуту, может и больше, слушал мелодию, которую я столько раз слышал в жизни, ту особенную мелодию, которую играли колокола на колокольне. Я не был на Корчуле восемь лет, а госпожа Бар смогла на пару минут вернуть меня туда. Музыка затихла. Я открыл глаза. Госпожа Бар подошла ко мне и спросила, узнал ли я мелодию теперь. Я посмотрел на нее и понял, что разом забыл английский. Она разрумянилась и сказала, что часто играет эту мелодию своим внукам на Рождество и что она запомнила ее, когда они несколько дней с мужем провели на Корчуле. Потом она молча улыбнулась и вышла. Я сидел как громом пораженный. Потом пришла Бренда Фландерс и спросила, где я пропадал накануне. Я сначала молчал, а потом меня прорвало – я взахлеб рассказал ей о мелодии, которую сыграла госпожа Бар. Бренда больше не спрашивала про вчера: почему я не зашел за ней, чтобы вместе поехать в город Комо. Я, устроившись на диване поудобнее, рассказывал и рассказывал, и даже попробовал насвистеть эту мелодию, под таким я был впечатлением. Это была самая невероятная вещь, которая могла произойти здесь, на вилле Сербеллони на холме Трагедия. Волшебство какое-то. Не знаю уж, насколько хорошо я смог объяснить по-английски, но Бренда меня поняла.

– И сейчас ты точно отправишься куда-то выпить? – сказала она.

– И сейчас я совершенно точно отправлюсь куда-то выпить, да.

– А можем мы завтра поехать в Комо? Я бы очень хотела.

– Можем, завтра суббота. Если день будет погожий, я могу тебе показать рынок, там по субботам всякие глупости продают в большом количестве, хотя есть и полезные вещи, и что угодно можно купить процентов на двадцать-тридцать дешевле. Может, тебя заинтересует.

– О, отлично! Тогда увидимся завтра, зайди за мной, и поедем, – сказала она.

– Хорошо, зайду в районе полудня.

Бренда ушла, а я отправился прямиком в Белладжо, в бар, где работала Альда. Было тихо, Альда только что открыла бар и явно не ожидала увидеть меня так рано. Я сел за стойку и взял в руки тетрадь с карандашом. Альда готовила бар к открытию: был вечер пятницы и она ожидала толпу народу – по пятницам работы было больше, чем обычно. Я взял пиво и пил его потихоньку, напиваться не хотелось. Как ей нарисовать то, что произошло, как объяснить?

Я посидел, подумал немного, а потом нарисовал виллу и перед ней – рояль. Над роялем нарисовал ноты – много нотных знаков, чтобы было видно, что от него идет музыка. За роялем я нарисовал полную старушку. Как теперь нарисовать себя, и где?.. В итоге нарисовал прямоугольник вокруг рояля и нот – это было одно помещение, – а потом в другом прямоугольнике нарисовал себя, читающего газету в соседнем помещении. Потягивая пиво, я подумал, что мой рисунок всё больше смахивает на комикс, только без слов – никаких «облачков» с текстом, который говорят персонажи. Всё это нужно было позже объяснить Альде словами. Я изобразил, как ноты летят из помещения с роялем в ту комнату, где находился я, как они летят мне прямо в голову, залетают ко мне в ухо. В следующем кадре – на следующей прямоугольной картинке – я нарисовал крупным планом верхнюю половину моего лица с закрытыми глазами, при этом сквозь лоб был виден мой мозг, в котором роились ноты. Рядом с лицом я нарисовал большой знак вопроса. В следующем кадре у меня были широко открытые глаза, мозг словно был увеличен, а в нем я нарисовал себя в том кафедральном соборе. Потом пришлось добавить еще один кадр: большущий собор, я – совсем ребенок, а около верха собора – те самые ноты, только теперь они были у колокольни. Пришлось и колокола нарисовать. В этот момент ко мне подошла Альда и посмотрела через мое плечо на тетрадь, но я прикрыл рисунок рукой – еще не готово. Альда вернулась к работе, а я продолжил. Нарисовал город Корчулу с тем кафедральным собором посередине и подписал его название, а над городом – те же ноты. Потом рядом с Корчулой нарисовал холм Трагедия и связал две картинки стрелочкой с надписью «восемь лет». Тут я подумал, что я уже и сам запутался, а как объяснить что-то Альде – вообще непонятно. Снова нарисовал женщину за роялем, госпожу Бар, и обвел ее кружком. Она здесь была тем звеном, которое связывает музыку с Корчулы и музыку на холме. Что еще к этому добавить, что еще нарисовать, я больше не знал. Намучился я с этим, но это было еще не всё. Я нарисовал еще бывшую Югославию, разорванную на части: на одной части была Корчула, на другой – Белград, и снова нарисовал стрелку с надписью «восемь лет». И прекратил рисовать. Сделал глоток пива. Без слов вообще ничего не получалось, а написать я не мог – у нас с Альдой не было общих слов, общего языка. Способ коммуникации мы худо-бедно нашли, но слова в нем практически не участвовали.

Наконец Альда села за стойку, выдала мне еще одно пиво, а сама взяла тетрадь. Она разглядывала мои рисунки какое-то время, попивая сок, а потом показала пальцем на госпожу Бар.

– Кто это? – спросила она.

– Эта женщина и ее муж были на Корчуле много лет назад, и она запомнила ту мелодию, что играла с колокольни собора, а я в этом месте не был целых восемь лет, хотя до этого много времени там проводил, и сегодня она мне сыграла ту мелодию, я ее сразу не узнал, но потом узнал и очень обрадовался, – скороговоркой объяснил я по-английски.

– А, война, – задумчиво протянула она и нарисовала мужчину с бутылкой и пушкой. Меня то есть. Я пушку зачеркнул.

– Да, война была, но я не воевал, – сказал я.

– А это ты… бамбино! – улыбнулась она, разглядывая следующий кадр.

– Ну, блин, да, бамбино, был я там как бамбино, но посмотри на ноты – она сыграла ту мелодию, которую я не слышал восемь лет, – объяснял я.

Альда снова принялась разглядывать рисунки, потом показала на тот, где у меня закрыты глаза – с нотами в моем мозгу и с большим знаком вопроса над головой.

– Что это? – спросила она по-английски.

– Прошло восемь лет, и я никак не мог вспомнить эту мелодию, – объяснил я ей.

Потом Альда взяла карандаш и принялась водить им по очереди от одного рисунка к другому: рисовала какие-то стрелки, обводила что-то тут и там и постоянно бурчала себе под нос на итальянском. В конце концов посмотрела на меня.

– Эта женщина однажды там была… ты был там как бамбино много раз… и ты забыл ту мелодию… она мелодию запомнила… и сыграла ее тебе сегодня, – подытожила Альда, смотря на меня.

– Да, да!

– Чудесно!

– Чудесно, да, ты всё поняла!

– Ты глупышка, как ты музыку забыл, а она запомнила?

Тогда я взял карандаш и нарисовал микроскоп рядом с госпожой Бар.

– Она ученая, а я просто глупый, такие дела, – объяснил я.

– А как звучит та мелодия?

– Выключи радио на минутку.

Альда выключила радио, и я ей постарался насвистеть этот мотив. Поскольку в мелодии я начал теряться, мне пришлось немного сымпровизировать, но в целом я смог ее просвистеть.

– Великолепно, просто чудесно! – воскликнула Альда.

– Да, чудесно.

Я был восхищен тем, как быстро Альда всё поняла – вообще всё, даже то, что я ей по-английски объяснял, но больше всего тем, как она смогла связать мои рисунки в единое повествование и понять всю историю от начала до конца. Наверное, было глупо говорить ей об этом – выглядело бы так, словно я ее недооценил, хотя, возможно, так и было, или что я сомневался в качестве своих рисунков, или и то и другое разом.

Альда включила радио и вернулась за стойку. Она теперь листала нашу тетрадь и насвистывала мою мелодию. А потом что-то дорисовала на моих рисунках: там, где я себя нарисовал мальчишкой, она дорисовала мне кепку с пропеллером и бутылочку вина с соской. А потом, смеясь, показала мне. Мне тоже было смешно.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она.

– Через несколько дней.

– Ты, наверное, не сможешь скоро вернуться?

– Да, всё сложно. У меня никогда не будет столько денег, чтобы приехать сюда отдыхать или чтобы пожить здесь, на озере Комо.

– Ну, никогда не знаешь, как оно повернется.

– Знаю. Это та вещь, в которой я уверен.

– Может, однажды ты сможешь заехать на несколько дней? Этого ты точно не можешь сейчас знать наверняка.

– Может быть, когда-нибудь, но будет уже поздно. Ты тогда будешь как на этом рисунке – с мужем и толпой детишек вокруг, – сказал я.

– Может, но, если ты вдруг вернешься с яхтой, ни о чем не беспокойся, – ответила она.

Мы посмеялись. Больше не рисовали – сидели за стойкой и разговаривали. Она спросила про Бренду, я ответил, что она хорошая женщина, приятная и умная и что мне жаль, что она приехала только к концу моего пребывания на Комо.

– А еще она красивая женщина, – сказала Альда.

– Да, красивая.

– Что будем делать с тетрадью? – спросила она.

– Возьми себе, если хочешь.

– Я бы с радостью.

– Тогда держи.

– Вот тебе еще пиво. Думаю, я ее сохраню – во всяком случае, она у меня будет в большей сохранности, чем у тебя, – сказала Альда, ставя передо мной бутылку.

– Это уж точно.

Тут люди начали заходить в бар, и обычный вечер пятницы вошел в свои права. За пятнадцать минут в баре образовалась толпа. Альда с головой окунулась в работу. Когда я встал со стула и потянулся за кошельком, она быстро подошла, схватила меня за руку и серьезно сказала: не надо. И попросила меня не настаивать.

Я вернулся к себе в номер.