После пяти хмурых, ненастных дней наконец снова выглянуло солнышко и небо стало чистое и синее-синее. Чудесная погода. Зашла горничная и снова испугалась, увидев меня: думала, что я давно ушел. Милая женщина, но мне начало надоедать, что ситуация повторялась раз за разом. Я стоял перед ней в трусах.

– Не нужно тебе каждый день у меня убирать, я всё равно в основном на улице, – сказал я.

– Извините, но я должна, это моя работа, – ответила она смущенно.

– Ну хочешь, я схожу наверх в офис и скажу, что это я попросил? – предложил я от чистого сердца.

– Нет-нет, не надо, они подумают, что я что-то плохое сделала, – испугалась она.

– Но я буду говорить о тебе только самое хорошее, просто попробую договориться, чтобы тебе не нужно было каждый день убираться. Давай через день?

– Не надо, пожалуйста, мне нужна эта работа, – взмолилась она.

– Да к херам собачьим работу и всё остальное, – выругался я на сербском, потом сказал ей по-английски, что через пятнадцать минут уйду.

– Спасибо, большое спасибо, – сказала она и вышла.

Мы разговаривали по-английски. Женщина она была симпатичная – низенькая, пухленькая, таких в Белладжо было большинство. Я не мог взять в толк, зачем ей у меня убираться каждый день. Положим, ладно, это ее работа. Она хотела эту работу. Это я понял. Открыл окно нараспашку – и мгновенно задубел от холода. Солнце меня обмануло: на улице по-прежнему было холодно, я сразу надел шапку и только потом всё остальное – носки, штаны, свитер. Берёг голову и нос. Пошел гулять. На холм, куда ж еще.

Отвратительная штука – привычка: от одних никак не можешь избавиться, а другим не можешь следовать везде и всюду, потому что дорого. За исключением, конечно, привычки работать. Если есть нужда, если есть желание – всегда и везде работа отыщется. Но не в моем случае; мне вот не нужно делать ровным счетом ничего. У меня есть проблемы кое с какими плохими привычками, но вот с привычкой работать у меня проблем нет. Такой я человек: в Белладжо я мог чувствовать себя как дома – потому что я везде был как дома. У меня всегда, во все времена было умение получать удовольствие от жизни. Перед здешними хозяевами у меня не было никаких обязательств – разве что им нравилось, когда я приходил на общий ужин в пиджаке и галстуке; ладно, пиджак и галстук были просто их пожеланием, не каким-то серьезным требованием, а учитывая, что они мне оплатили дорогу и дали денег на карманные расходы, что у меня тут был полный пансион с проживанием и питанием, необходимость появляться на этих общих ужинах и надевать галстук – это, в общем-то, мелочи. Всё остальное время я мог проводить как захочу. У меня был отдельный номер на вилле, свой кабинет, большой рабочий стол со стеклянной столешницей, компьютер, принтер, небольшая библиотека, камин в стене, диван с высокой спинкой, если бы мне вдруг захотелось отдохнуть или прилечь. И еще кофемашина была. Вид из окна – на озеро и горы, просто идиллия. Я не пытался задавать себе вопросы: что я тут делаю, чем я всё это заслужил? Я просто был там, где я был. Я мог расслабиться и отдыхать; вокруг виллы простирался огромный парк и лес с мощеными дорожками для прогулок или пробежек, и еще тут был теннисный корт. Просто я не привык к такому. Такая обстановка была непохожа на то, как я жил раньше – там, дома. И поскольку это всего на месяц, было не страшно, но, если бы тут нужно было оставаться подольше, мне пришлось бы менять привычки. Начиная с пагубных. Привычки, я где-то вычитал, можно изменить только внедрением новых привычек. Судя по всему, так и есть. Ситуацию немного облегчал лишь тот факт, что существовать и писа́ть я в принципе мог в любом месте. Лишь это облегчало мне жизнь. Хотя я всё равно писал только в стол.

* * *

Я пошел на обед, нас там было всего пятеро: профессор Гилхарт с супругой, госпожой Ниной Панталеони, доктор Милита Штайн Квин с господином Ричардом Кревеманом из Новой Зеландии – они только приехали на виллу Сербеллони – и я, господин Явно-не-в-духе. На обед у нас были равиоли с брокколи, много разных салатов и сладкое, но вкусное белое вино. Все беседовали, но я не знаю о чем: я не участвовал. И только когда меня вынуждали, я что-нибудь отвечал – так, госпожа Милита из Новой Зеландии спросила, есть ли в стране, откуда я приехал, конные скачки.

– Есть, – ответил я.

– Правда? Это чудесно! И вы ходите на них? – спросила она.

– Нет, не хожу.

– А ипподром у вас есть? Какой он? – спросила она снова.

– Ипподром у нас есть, но я без понятия, какой он, никогда там не был.

– Никогда не были? Как? Вы не любите лошадей?

– Я не люблю скачки, – просто ответил я.

– О, какая жалость – воскликнула она. – Это ведь так интересно, наверное если бы вы делали ставки, вы бы точно полюбили скачки.

– Я так не думаю. Мне не нравится ни то ни другое. Ни ставки на лошадей, ни скачки, ни походы на ипподром, ни люди, которые туда ходят и делают ставки, – ничего из этого мне не по нутру, – сказал я.

– Но ведь лошади такие чудесные животные! – воскликнула она.

– Восхитительные. Но не на ипподроме, – ответил я.

Она продолжала наседать, но я стоял на своем. В итоге она отстала, и я продолжил поглощать пищу. Но, поскольку я был намного моложе их, они всё же мне сочувствовали. Больше меня никто не трогал. «Он приехал из страны, где была ужасная война, там всё еще очень плохая политическая ситуация, вероятно и с экономикой тоже всё очень плохо. Там достаточно поводов для беспокойства». Откушав, я изволил удалиться из обеденной залы, но специально немного задержался в коридоре у двери и услышал, как профессор Гилхарт сказал эту фразу. И усмехнулся, когда госпожа Нина Панталеони вдруг сказала, что я «очень пристойный и любезный молодой человек». Получается, не зря я покупал рубашку с галстуком.

После обеда я разлегся на скамье у виллы, положил ноги на каменный столбик и ни о чем не думал, просто наблюдал за всем, что было видно из этой точки. Старался ничего не пропустить: ни одну плывущую по озеру лодочку, ни одну птицу, ни один столбик дыма над дымоходом вдалеке, – я отмечал всё, что происходило вокруг. И провел так целых два часа. Снял свитер и остался ненадолго в одной летней футболке с короткими рукавами под еще теплыми лучами ноябрьского солнца. Было правда неожиданно тепло. Мухи жужжали, как в июле. Было полно ящериц. Я наблюдал за тем, как облако тихо легло на утес. Смотрел на плывущую вдалеке лодочку – на веслах был мужчина, а рядом с ним сидела женщина. Это было там, внизу, на озере, довольно далеко от того места, где я лежал, но я всё равно мог различить плеск весел. Они кружили по озеру. Я думаю, разговор у них шел о любви.

Так я провел время до захода солнца, а затем резко похолодало. Опять всё вернулось на круги своя.

Дальше – ужин. Временами я едва мог дождаться, когда же принесут то, что приготовили хорошо оплачиваемые местные повара. Что правда, то правда, еда здесь всегда была прекрасная. Мы с госпожой Ниной Панталеони, госпожой Мери Мортимер, доктором Эзенвой Огаэто разговаривали о еде. Мы оказались за отдельным столом, так получилось. На ужин подавали рыбу, шпинат и цветную капусту с соусом. Я заедал свою порцию черным хлебом. Мы с госпожой Ниной пили вино. Настроение улучшалось. У госпожи Мэри Мортимер были сережки в виде двух миниатюрных книг, они свисали с мочек ее ушей. Когда она разговаривала, эти книжечки качались из стороны в сторону. Я держал в руке бокал и смотрел только на уши этой седовласой женщины: кто бы мог подумать, что пара сережек какой-то старушки могут так улучшить настроение? А ведь так оно и было. Я встал из-за стола, попрощался и отправился в городок. Мне захотелось порисовать с Альдой.

В баре «Спиритуал» сегодня не было толпы. Когда я вошел, Альда читала журнал. Только за одним столиком было двое гостей.

– О, привет, как ты? – спросила она по-английски.

– Хорошо, – ответил я по-итальянски.

А вот у нее не всё было хорошо. Она устала от работы за стойкой. Мы опять общались рисунками; она нарисовала барную стойку, написала имя владельца бара, сверху над этим всем нарисовала крест – похоронила – и указательным пальцем провела по своей шее, по коже прямо под подбородком. Это значило, что работа ее достала, всё в этом баре достало. Она поставила на стойку бутылку вина, дала мне бокал и показала рукой, что это за счет заведения, мол, пей сколько хочешь. Я налил вина. Она не хотела. Тогда я нарисовал ее. Ее несложно было нарисовать, самой важной деталью были ее волосы – рисуешь голову и каракули, ее кудряшки. И рядом я поставил большой знак вопроса. И еще нарисовал стрелку, которая вела в никуда, в пустую часть листа. Она поняла. Сказала сначала что-то по-итальянски, а потом по-английски сказала, что не знает. Не знает, что будет делать. Она была не в духе. Пыталась что-то мне объяснить, но шло тяжело. Она рисовала, а я пил вино. Долго рисовала, очень долго. Наконец, закончив, она показала мне рисунок.

Она изобразила группу похожих на нее девушек, обвела их и написала «Белладжо», а от них отвела три стрелочки. Одна стрелка вела к надписи «Милан» и знаку вопроса. У другой стрелки был нарисован мужчина и рядом с ним много знаков, как на долларовых купюрах. А у третьей – дом, она, мужчина и дети. Я не понял только то, что под первой стрелкой, где был Милан и знак вопроса. Обвел их. Она сделала такое выражение лица и так махнула рукой, что я догадался: это значило, что отсюда из Белладжо просто уезжают в Милан, в никуда, и будь что будет. После чего она всё же налила вина и себе. Я не знал, что нарисовать ей на это. Или уезжать отсюда, и будь что будет, или ждать мужчину с мешком денег, или остаться здесь, в Белладжо, выйти замуж и завести семью. Мы молчали и пили. Я подчеркнул этого мужчину с деньгами и постучал по нему концом карандаша. Это было что-то вроде предложения с моей стороны. Альда взяла карандаш и перерисовала мужчину. Показала мне палец, где носят кольцо. Подчеркнула дом и семью и улыбнулась; судя по выражению ее лица, это был наиболее вероятный исход.

– Салют! – сказал я по-итальянски и поднял бокал.

– Салют! – сказала она, и мы выпили.

Решили, значит, ее проблему. Вино мне очень понравилось. Альда всё рисовала; выпила два-три бокала, но ей этого хватило – она уже была навеселе, и всё рисовала, рассказывала мне что-то по-итальянски, время от времени вставляя английские слова, а когда больше не было вина – бутылка закончилась, – она поставила вторую и продолжила рисовать и смеяться, говорила без умолку, а я только пил и пил, пока она рисовала, болтала и смеялась, всё пил, пил – и сильно напился. Она вдруг посмотрела на меня и покатилась со смеху. Я вообще не понимал, где нахожусь, ничего не понимал: ни что она рисует, ни что вообще со мной происходит. Я уверен, что это было написано у меня на лице. А она хохотала надо мной, прикрывая рот рукой. Голова кружилась от вина.