Опять было холодно, опять облачно, опять дул ветер и моросил дождь. Но я всё равно вышел из своего кабинета. Сидеть в четырех стенах не хотелось – мне всегда было лучше на улице. На лестнице я увидел профессора литературы и поэта из Нигерии доктора Эзенву Огаэто – того самого, который писал сборник стихов «Языки пламени» и которого мучил ишиас. Он выглядел получше, кажется его отпустило, но он всё еще ходил с трудом. Сказал, что доктор ему сделал укол в спину и что сейчас ему получше, но он боится, что боль вернется.

– Целыми днями я вынужден лежать в кровати и писать, а я ведь аж из Африки приехал, – сказал он.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– На хер это всё, – выругался он по-английски.

В парке один работник собирал листья граблями, а другой стриг кусты. Им погода не помеха, как и мне. Я понаблюдал за ними – хорошая у них была работа. Надел шапку и решил, что пойду киснуть под дождем, помокну. Бо́льшую часть жизни я только и делаю, что сохну, можно и добавить разнообразия.

Каждый день радоваться жизни. Как? Выходить из зоны комфорта, подвергать сомнению свои взгляды, осознавать свои недостатки, практиковать теорию малых дел, много ходить и не забывать смеяться над собой. А как по-другому? Я отправился гулять под дождем – спустился к городку, прошелся по пристани. С пальм капала вода. Суденышко стояло на якоре. Вообще-то было неплохо. Но в конечном итоге я захотел есть и вернулся назад, на виллу.

Я побрился, застегнул рубашку, надел через голову галстук и отправился на ужин. Сразу зашел в салон с аперитивами. Грегорио налил мне и поинтересовался, почему я не прихожу на виллу. Я ответил, что хочу немного отдохнуть от здешних людей. Он меня понял. Госпожа Роузмери тоже волновалась, что меня два дня не было.

– Я плохо себя чувствовал, и было много работы, но сейчас мне получше, – солгал я.

– Да, погода паршивая, лучше сидеть и работать. Как роман? – спросила она.

– Хорошо, всё по плану, – солгал я опять в своем стиле.

– Ой, я очень рада, – сказала она искренне.

Меня уже и самого воротило от моего вранья. Мне нужен был на вилле кто-то, кому я мог бы сказать правду, хоть часть правды, чтобы положить конец этой несуразице. Здесь были госпожа Роузмери и господин Сомерман, и здесь был Грегорио. Да, именно они. Им я точно мог сказать правду. Но я решил отложить это на другой вечер.

Доктор Кларк М. Клерис уезжал, и всем, как обычно, было очень жаль. Мы сидели за главным обеденным столом, все двадцать человек. Одна женщина вытирала слезы: так хорошо они проводили время вместе, она и господин Клерис. Она сказала это во всеуслышание, сказала, что это было уникальное, особенное общение, и добавила, что господин Клерис – прекрасный человек. Госпожа Роузмери отметила, что с такими людьми полезно и приятно проводить время вместе. Господин Сомерман держал сплетенные ладони перед собой на столе и смотрел на тарелку, поворачивая ее вокруг своей оси. Ему было скучно. Госпожа Кирскиллова с наслаждением хрустела хлебными палочками. Остальные тоже изнывали от скуки. Доктор Клерис сказал, что ему не верится, что ему пора уезжать, и что ему ужасно грустно – так ему понравилось на вилле.

– И пусть меня ждет дом, я бы предпочел остаться здесь с вами, чтобы работать, общаться и делиться мыслями – здесь, за этим столом, с этими прекрасными винами, с этой невероятной едой, с этим чудесным персоналом, – восклицал господин Клерис.

Господин Сомерман посмотрел на меня – мы сидели рядом – и ухмыльнулся, я не удержался и ухмыльнулся ему в ответ. Тогда он шепнул мне:

– Как люди брешут, а? Видишь?

– Вижу, – шепнул я в ответ.

А ведь правда, какая глупость, подумал я. Ну раз тебе здесь так хорошо, оставайся, чего уезжать-то, ты же достаточно богат. К чему все эти длинные речи? Раздражаясь всё сильнее, я поднял руку, официант Грегорио подошел и внезапно поставил передо мной чай. Совершенно сбил меня этим с толку. Я посмотрел на него с укором, и он рассмеялся.

– О, пардон, сэр, – извинился он и отправился за бутылкой вина, по-прежнему ухмыляясь.