С одной стороны, сегодня перед атомной энергетикой открываются новые перспективы в связи с декарбонизацией и острой потребностью растущих экономик в стабильных и мощных, но при этом экологически чистых генерациях. С другой – в общественном мнении многих стран до сих пор сильны опасения по поводу безопасности ядерных технологий и существующих методов хранения и утилизации радиоактивных отходов. Что не может не отражаться на решениях национальных правительств по поводу целесообразности развития или, наоборот, сворачивания атомно-энергетических проектов.

Модернизация существующих генераций, разработка реакторов нового поколения и типов, инновации, связанные с ОЯТ, могли бы развеять многие (если не все) фобии, касающиеся атомной отрасли. Но для этого нужны значительные инвестиции, причем – в силу своего масштаба – скорее со стороны государства, нежели частного бизнеса. Таким образом, мы опять упираемся в необходимость проявления политической воли. Получается замкнутый круг.

Ведь для того чтобы повысить (в идеале до максимума) степень безопасности АЭС и всех элементов технологической цепочки, обслуживающей их жизнедеятельность, нужно использовать деньги налогоплательщиков. А если последние негативно настроены по отношению к данному виду генераций, то представляющие их партии и политические силы заблокируют увеличение финансирования атомной энергетики. Или соответствующие односторонние шаги правительства спровоцируют острый социально-политический кризис.

Поспособствовать разрешению указанной коллизии могут, во-первых, укрепление и расширение сотрудничества всех заинтересованных в развитии атомной энергетики – будь то страны, глобальные энергетические концерны, представители научного сообщества и т. д. А во-вторых, максимальное задействование всех имеющихся коммуникационных и медийных ресурсов (традиционных СМИ, соцсетей, книжной и киноиндустрии) для разъяснения обществу и/или лидерам общественного мнения, насколько оправданна недооценка плюсов и переоценка минусов «мирного атома».

В условиях фактической деглобализации, острой геополитической конфронтации и торговых войн (обусловленных тарифной протекционистской политикой администрации Дональда Трампа) эти рецепты могут показаться утопичными. По крайней мере, создание или тем более развитие сколько-нибудь представительных международных альянсов для продвижения атомной энергетики представляется делом, мягко говоря, не ближайшего будущего.

Но ведь чем сильнее фрагментируется мир и чем больше он делится на блоки, находящиеся в жестком противостоянии друг с другом, тем скорее входящие в них страны будут задумываться о своем энергетическом суверенитете. То есть об использовании таких генераций, выработка которых будет минимально зависеть как от мировых цен на углеводороды, так и от погодных условий, ландшафта и т. д.

А необходимость выполнения всех требований делает АЭС фактически безальтернативными.

Иными словами, новые геоэкономические и геополитические реалии в не меньшей степени способствуют востребованности атомной энергетики, чем популярная до недавнего времени зеленая повестка.

Оговорку «до недавнего времени» мы используем главным образом из-за крайне негативного отношения нынешнего американского президента и его администрации к Парижскому соглашению, из которого США вышли, как только Трамп вернулся в кресло хозяина Белого дома.

Отсюда, конечно, не следует, что декарбонизация потеряла актуальность для всего Запада. Особенно в свете явно растущих противоречий между США и ЕС. Но ухудшение взаимоотношений с Вашингтоном – в том числе и экономических – при сохранении приверженности борьбе с изменением климата вынуждает и Европу более внимательно отнестись к атомной энергетике. Тем более с учетом фактического отказа таких европейских лидеров, как Германия, от сравнительно недорогого российского трубопроводного газа.

Что касается непосредственно США, то в случае нормализации отношений между Вашингтоном и Москвой атомная сфера может стать важным элементом российско-американского сотрудничества. Прежде всего, из-за высокой потребности американской атомной энергетики в обогащенном уране, глобальным лидером по коммерческим поставкам которого остается Россия.

«Нам выгодно поставлять обогащенную урановую продукцию в США, мы это делаем. И несмотря на все запреты, американцы его покупают, потому что это им тоже выгодно. В этом смысле, особенно в контексте ведущихся переговоров между США и Россией, мы в принципе имеем возможность расширить повестку этого сотрудничества», – заявил глава «Росатома» Алексей Лихачев, выступая 21 мая 2025 г. в Совете Федерации[192].

В перспективе – и при соответствующей позитивной динамике развития двусторонних отношений – нельзя исключать интереса США к российским разработкам, связанным с ММР и технологиями замкнутого ядерного цикла, включая производство MOX– и REMIX-топлива.

Более того, самые неожиданные конфигурации могут возникнуть при распределении подрядов на строительство АЭС в Саудовской Аравии и Индии. С учетом того, что все эти страны весьма плодотворно сотрудничают и с Москвой, и с Вашингтоном.

Для «Росатома» Индия – давний клиент. Саудовская Аравия наряду с Россией – ключевой участник «ОПЕК+». Но еще до появления этого формата, летом 2015 г., Москва и Эр-Рияд подписали межправительственное соглашение о сотрудничестве в сфере мирного атома. Позднее, в 2017-м, «Росатом» направил свои предложения по участию в строительстве первой в стране АЭС.

Westinghouse – тоже в числе основных претендентов на саудовский атомно-энергетический контракт. Весьма активна эта крупнейшая американская энергетическая компания и в Индии.

И если совсем недавно индийский и саудовский атомные рынки с полным на то основанием могли рассматриваться как арены ожесточенной борьбы российских и американских атомщиков, то теперь появилась далеко не нулевая вероятность превращения бывших конкурентов в партнеров.

Разумеется, рассуждая о возможных перегруппировках в мировой атомной отрасли, нельзя обойти вниманием Китай.

Амбиции Пекина очевидны – играть лидирующую роль в глобальном атомно-энергетическом экспорте, используя это доминирование в том числе и в геополитических целях. Тем более что, как мы неоднократно отмечали в нашей работе, строительство АЭС, монтаж и обслуживание ядерных установок значительно усиливают влияние страны – поставщика соответствующих технологий на энергетическую политику страны-импортера. И надо сказать, что китайские атомщики далеко не одиноки в своем стремлении превратить имеющееся в их распоряжении ноу-хау в элемент национальной мягкой силы. Некоторые западные аналитики и в глобальной экспансии «Росатома» подчас усматривают не только чисто экономические мотивы.

При этом, несмотря на стратегическое сближение России и Китая, на мировом атомном рынке корпорации обеих стран нередко конкурируют друг с другом. CNNC так же, как и «Росатом», претендует на строительство саудовской АЭС. Аналогичная ситуация складывается и с первой АЭС, которую решил построить Казахстан. Эта бывшая союзная республика, входящая в мировые лидеры по запасам урана, в советские времена была неотъемлемой частью отечественной ядерной индустрии. Но курс Астаны на многовекторность, а также соседство Казахстана с Китаем, в постсоветские годы отразившееся в том числе и на интенсивности их сотрудничества, не позволяют говорить о безусловном лидерстве «Росатома» в борьбе за казахстанский контракт. Неслучайно в Казахстане склоняются к идее формирования консорциума, который объединит сразу несколько ведущих поставщиков атомно-энергетических технологий (помимо российской и китайской, туда могут также включиться французская и южнокорейская корпорации), желающих построить в республике АЭС.

Правда, необходимо учитывать сохраняющуюся зависимость Китая от российских поставок ядерного топлива, прежде всего обогащенного урана. Иными словами, «Росатом» для китайских атомщиков по каким-то проектам конкурент, а по каким-то – критически важный партнер.

В свою очередь, команда Дональда Трампа, в отличие от предыдущей администрации Белого дома, придерживается антикитайского подхода. Даром что для 47-го президента США Китай – скорее геоэкономический, нежели геополитический вызов.

Применительно к интересующей нас теме этот нюанс никак не упрощает ситуацию. Наоборот, если Трамп, действуя в логике бизнесмена, а не политика, попытается ограничить энергопотенциал своего глобального конкурента и при этом привлечь в союзники Москву, российско-китайское партнерство в атомной сфере рискует столкнуться с очень серьезными испытаниями.

Понятно, что не в правилах России пересматривать взаимоотношения с партнерами под внешним давлением. Но тем логичнее ожидать – как минимум до конца 2020-х, а то и в более долгосрочной перспективе – довольно серьезных изменений в мировой ядерной энергетике. Как на уровне отдельных крупных игроков и альянсов между ними, так и институциональных.

Также можно предположить усиление роли МАГАТЭ, которое вдобавок к имеющемуся функционалу – мониторингу уровня безопасности действующих атомно-энергетических объектов и соблюдения режима нераспространения – может быть наделено обязанностями отраслевого арбитра. То есть будет привлекаться для разрешения споров, возникающих между крупнейшими участниками рынка.

Еще одно следствие повышения значимости атомной энергетики – причем не столько как низкоуглеродной и не зависящей от погодных условий генерации, но и как важного инструмента повышения конкурентоспособности национальных экономик в эпоху торговых войн – заинтересованность политического истеблишмента в развитии и модернизации отрасли. И следовательно, появление мощного запроса на искоренение общественных фобий, связанных с мирным атомом.

При всей неоднозначности прочих составляющих этот момент не может не радовать, давая основания смотреть в будущее отрасли пусть и со сдержанным, но оптимизмом.