Летом 1917 г., как установил Я. В. Леонтьев, были созданы все предпосылки для выделения «интернационалистов» из ПСР в самостоятельную партию, однако будущие вожди ПЛСР не были психологически готовы к организационному обособлению. По убеждению А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого, к осени 1917 г. выяснилось, что «правое» и «левое» крылья ПСР расходились во взглядах на три основных вопроса революции: «о власти (ПСР выступала за коалицию с “цензовыми элементами”, ПЛСР – против), о мире (ПСР стояла за продолжение войны, ПЛСР придерживалась интернационалистских позиций), о земле (ПСР предлагала ждать до Учредительного собрания, ПЛСР считала, что земля должна была быть социализирована немедленно)». При этом И. А. Концевой сделал интересное наблюдение о том, что осенью 1917 г. в рядах левоэсеровского движения были два течения: «умеренное» и «радикальное, поддержавшее все начинания большевиков»{2280}. На наш взгляд, если по вопросам о мире и о земле позиция «левых» эсеров действительно отличалась единством, то во взглядах на ключевой в то время вопрос – о власти – в рядах «левых» эсеров фактически произошел раскол.

В условиях подготовки В. И. Лениным, Л. Д. Троцким, Я. М. Свердловым и их сторонниками вооруженного восстания, курс на которое, вопреки возражениям Л. Б. Каменева и других членов ЦК РСДРП(б), был взят 10 октября, Б. Д. Камков, который станет главным основателем Партии левых эсеров, выступал за участие «левых» эсеров в деятельности Петроградского ВРК, а большинство будущих лидеров ПЛСР, и прежде всего В. А. Карелин (в недалеком будущем – наиболее талантливый организатор партии), заняло нейтральную позицию, будучи не готово ни открыто осудить большевиков, ни вступить с ними в тактический союз. По образному выражению Б. Д. Камкова, ему и его сторонникам «…было ясно, что для партии революции, партии революционного социализма, в этой создавшейся фазе русской революции, в этом конфликте, где не на жизнь, а на смерть мобилизуются силы будущего и силы прошлого [… ] наше место быть с революцией», то есть вместе с большевистской партией. Однако подобная ясность была характерна отнюдь не для всего «левого» крыла все еще номинально единой ПСР. Судя по всему, оставаясь в преддверии Октября в «единой» ПСР, каждый «левый» эсер, в условиях глубокого кризиса власти, действовал исходя из своих собственных представлений о политической целесообразности.

Несмотря на то, что вопрос о необходимости вхождения в созданный для технического осуществления «в. в.» Петроградский военно-революционный комитет при Петроградском Совете вызвал фактический раскол в будущем руководящем ядре ПЛСР, «левые» эсеры вошли в ПВРК и развернули в нем кипучую деятельность. Более того, при Л. Д. Троцком как председателе Петросовета и вследствие этого политическом руководителе Октябрьской революции формальным руководителем ПВРК – председателем его бюро – был молодой левый эсер П. Е. Лазимир, а активным деятелем этого органа – Г. Д. Сухарьков, хотя к моменту захвата власти большевики, не задвигая Павла Евгеньевича формально, пополнили ПВРК свежеиспеченными «председателями» и исполняющими их обязанности. Избрание в ПВРК дополнительных «председателей»-большевиков в условиях, когда у Ленина и Троцкого со товарищи имелись все основания для расчета на то, что Октябрь не обернется «вторым июлем», т. е. подавлением еще одной попытки военного переворота, наводит на стойкое убеждение в том, что помимо союза с «левым» течением ПСР и придания «внепартийного» характера Петроградскому ВРК большевики, выдвинув в председатели Бюро ПВРК левого эсера, намечали ему не роль «теневого или технического руководителя»{2281} Октябрьской революции (на амплуа «серого кардинала» Павел Евгеньевич не годился даже по темпераменту), а традиционную со времен ветхозаветной истории роль «козла отпущения» – на случай второго за 1917 г. поражения. Когда большевики обрели уверенность в том, что победа будет за ними, Ленин со товарищи постарались максимально сосредоточить в своих руках даже техническое руководство вооруженным восстанием.

Выступив в ходе так называемого «Первого кризиса Советского правительства» против В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, Л. Д. Троцкого и других большевистских радикалов, не желавших ревизии 25 октября 1917 г., «левые» эсеры приняли 4 ноября решение о выходе из Петроградского военно-революционного комитета, лишь усугубив тем самым раскол в своих рядах. Однако крах соглашательских попыток организации «однородного социалистического правительства», предпринятых внутри большевистской партии Л. Б. Каменевым и его сторонниками, привел к тому, что вопрос о власти, вызвавший раскол в «левом» течении ПСР был, как это называлось в советское время, «решен самой жизнью». Следствием окончания раскола ПСР по вопросу о власти стало организационное оформление Партии левых социалистов-революционеров – интернационалистов, состоявшееся, несмотря на остаточные колебания в ее руководящем ядре. Катализатором выделения «левого» течения эсеров в самостоятельную партию стал намеченный на 25 ноября съезд ПСР, резолюцией которого ЦК старого созыва смог «освятить» свое постановление об исключении Камкова со товарищи из «единой» партии. Однако и после 18–28 ноября 1917 г. организм народившейся в муках ПЛСР не отличался особым здоровьем (заметим, впрочем, что отсутствие единства во взглядах стало характерной чертой всех социалистических партий того времени – в том числе большевистской).

Нехотя войдя в Совнарком и временно ставши «второй правительственной партией», левые эсеры фактически выполнили свою главную историческую миссию уже в январе – феврале 1918 г. – провели на III Всероссийском съезде Советов и избранном на этом съезде ВЦИК Основной закон о социализации земли.

Несмотря на тот факт, что А. Л. Колегаев, будучи наркомом, принимал активное участие в деятельности правительства с первых дней советской власти, И. З. Штейнберг после вхождения в ленинское правительство сделал всё, что мог, для постановки под контроль карательно-репрессивных структур, а В. А. Карелин как наиболее дееспособный член ЦК ПЛСР сразу же активно включился в деятельность Совета Народных Комиссаров, накопив серьезный опыт работы в верхушке государственного аппарата, левоэсеровских портфелей в ленинском правительстве оказалось слишком мало, чтобы ПЛСР смогла оказывать серьезное влияние на работу Совнаркома как основного центра власти.

Демонстративный выход из Совнаркома в марте 1918 г. в знак протеста против ратификации Брестского мира на IV Всероссийском съезде Советов был фактически признан ошибкой самими вождями ПЛСР, однако несколько портфелей в ленинском Совнаркоме (как и Левоэсеровская фракция ВЦИК в условиях численного превосходства Большевистской фракции во ВЦИК 4-го созыва) не смогли бы помешать большевикам в объявлении войны большинству населения Советской России – крестьянству в мае – июне 1918 г., похоронившем переговоры левых эсеров о тактическом союзе с левыми коммунистами и сделавшем конфронтацию двух партий неизбежной. Добавим, что постфактум полностью оправдался прогноз члена ЦК ПЛСР В. Е. Трутовского о том, что, «отделяя бедноту от трудового крестьянства», большевики тем самым придадут «новую силу кулакам». —

После выхода представителей ПЛСР из Совнаркома члены этой партии, которые продолжили активную совместную работу с большевиками в центре, стали абсолютными «белыми воронами» в своей партии. Именно к таким левым эсерам, в частности, принадлежал П. Е. Лазимир, который, находясь на ответственной работе в Наркомате по военным делам РСФСР, с одной стороны, вызывал подозрения у всех своих коллег – большевиков, а с другой – не встречал никакой поддержки у своих товарищей по ПЛСР.

В свое время крупнейший специалист по советской политической истории сталинской эпохи Ю. Н. Жуков отметил тесную связь между всеобщими выборами в Верховный совет СССР 1937 г. и политическими репрессиями{2282}, что вызвало бурную дискуссию в современной историографии. При этом все постсоветские исследователи ПЛСР пишут о тесной связи между V Всероссийским съездом Советов и событиями 6–7 июля 1918 г., однако расходятся во взглядах на природу этой связи.

Как представляется, в условиях, когда большевики, опротестовав в Мандатной комиссии V Всероссийского съезда Советов 399 левоэсеровских мандатов, нарушили права временных попутчиков во власти, ЦК ПЛСР 6 июля фактически предпринял попытку силового восстановления своих попранных прав, или буквальной реализации лозунга «В борьбе обретешь ты право свое!». Осудившие действия своего ЦК левые эсеры заявили о политическом «самоубийстве» их партии, однако умолчали о том, что до «самоубийства» большевики их старательно доводили и в конечном итоге довели (современный Уголовный кодекс Российской Федерации, между прочим, считает «доведение до самоубийства» преступлением). На наш взгляд, формулировка Ю. Г. Фельштинского – «Не “мятеж”, а провокация» – в корне неверна. Мятеж отнюдь не исключал провокацию. Большевистское руководство умело спровоцировало левых эсеров на их мятеж.

Левоэсеровские приготовления серьезно облегчили действия некой «властной руки», начавшей заблаговременный вывод из столицы латышских формирований, представлявших собой «преторианскую гвардию» большевиков. Осуществленные (против В. фон Мирбаха, а позднее против Г. фон Эйхгорна) и неосуществленные (против консула в Петрограде) теракты в отношении должностных лиц Германии тщательно готовились{2283}, однако в случае, если бы на V Всероссийском съезде Советов левые эсеры смогли легально отстоять свое большинство на съезде и провести необходимые им резолюции, вовсе не факт, что 4 июля было бы принято окончательное решение об убийстве Мирбаха, тем более что германский посол явно не намечался в качестве основного объекта для активных действий. Левые эсеры унаследовали от «единой» ПСР, а те от народовольцев традиции тщательной подготовки терактов. Даже при наличии агентуры среди латышских стрелков, осуществлявших охрану посольства, и хорошем знании «театра военных действий», если так можно назвать «дом Берга», «акцию» 6 июля 1918 г. было нереально подготовить за два дня. На мой вопрос: «За какое время можно было бы спланировать теракт в отношении Мирбаха?» – два видных члена Общества изучения истории отечественных спецслужб дали дословно совпадающий ответ: «Недели за две».

Уточним, что не все большевистские вожди владели одинаковым объемом информации: к силовому варианту развития событий 6 июля оказался абсолютно готов Я. М. Свердлов, который, поддержав Ф. Э. Дзержинского в его решении отправиться в Большой Трехсвятительский переулок, а позднее организовав арест Левоэсеровской фракции V съезда, благополучно перебазировался с большевиками-вциковцами на Малую Дмитровку и стал направлять товарищей по РКП(б) в районы для формирования отрядов (по всей видимости, заранее еще и успев организовать инструктаж шоферов, ведь делегаты, и большевистские в том числе, в массе своей Москвы не знали), и не готов В. И. Ленин. Председатель Совнаркома после совместного со Свердловым и Дзержинским вояжа в Денежный переулок вернулся в Кремль, где провел все время до 2 часов ночи за отдачей распоряжений и в тягостных раздумьях о том, удастся ли ему с не самыми стойкими бойцами 9-го латышского полка продержаться до утра 7 июля. В условиях мятежа Л. Д. Троцкий работал в Совнаркоме, поскольку ожидалось возобновление войны с Германией. Как военный руководитель он принимал решения и удачные (такие, как вызов артиллерии), и неудачные (прежде всего имеется в виду эпизод, когда В. Н. Подбельский просил Л. Д. Троцкого «…прислать отряд хотя бы в 50 человек верных войск», однако глава военного ведомства, неизвестно, «по каким причинам», не направлял на телеграф никакого отряда «в течение нескольких часов»), причем последние и по сей день не могут не вызывать вполне законное недоумение исследователей.

Ю. Г. Фельштинский отметил, что лидеры РКП(б) были в курсе, по крайней мере, части приготовлений левых эсеров. Добавим к этому, что есть все основания для утверждения о том, что Я. Г. Блюмкин на момент совершения теракта в отношении германского посла был действующим, а вовсе не бывшим руководящим работником ВЧК. Однако это вовсе не означает, что Я. Г. Блюмкин был агентом Л. Д. Троцкого и все события 6–7 июля 1918 г. представляют собой большевистскую (или тем более лично Троцкого) «провокацию». Просто вожди РКП(б), и прежде всего Я. М. Свердлов и Л. Д. Троцкий, сумели на все сто процентов использовать вначале убийство В. фон Мирбаха, а затем события, развернувшиеся в «Боевом отряде при ВЧК», для решения части стоявших перед ними задач. Л. Д. Троцкий заявил И. И. Вацетису о том, что он вмешался 6 июля в чужую политическую игру, и тем самым фактически сделал намек на то, что события, связанные с мятежом и терактом, были подстроены Я. М. Свердловым. Однако, обладая информацией о военных приготовлениях левых эсеров, председатель ВЦИК и руководитель Секретариата ЦК большевиков мог попросту воспользоваться ситуацией. Ближайшая аналогия – извлечение И. В. Сталиным максимальных политических дивидендов из убийства 1 декабря 1934 г. С. М. Кирова на бытовой почве психически не вполне вменяемым человеком. Вопрос тут только один – задумывался ли Я. М. Свердлов о программе максимум (помимо ликвидации левоэсеровской угрозы и установления монополии на власть одной партии – об убиении мятежниками В. И. Ленина с последующим сосредоточением всей полноты власти в руках самопровозглашенного «председателя ЦК РКП»)? Крупный специалист по истории Гражданской войны А. Л. Литвин и известные историки-публицисты Ю. Г. Фельштинский и В. Д. Тополянский выдвинули в свое время концепцию «Кремлевского заговора», усматривая в событиях 6–7 июля и 30 августа 1918 г. «заказ» Свердлова. Однако для прихода к власти в РКП(б) Якову Михайловичу, по нашему убеждению, вовсе не требовалось организовывать убийство В. И. Ленина – по крайней мере самому. В первом случае Свердлову было достаточно до вполне определенного момента не мешать левым эсерам в их приготовлениях к силовому варианту восстановения справедливости в условиях опротестования подлинных мандатов их делегатов, а во втором – попытаться перехватить власть аппаратными методами после ранения Ленина, что Свердлов и попытался сделать, как мы показали в книге «Узда для Троцкого» (М., 2016).

Когда через несколько месяцев пораженный действиями 6–7 июля 1918 г. Л. Д. Троцкого и Н. И. Муралова И. И. Вацетис задал Троцкому прямой «…вопрос, чем объяснить, что 7 июля в самый решительный момент Муралов запретил мне открыть огонь по левоэсеровским войскам»{2284}, глава советского военного ведомства дал искренний ответ, будучи уверен, что Иоаким Иоакимович все равно его не поймет (так, собственно, и получилось):

– Вы разгромили одну из самых больших политических комбинаций и не знаете, кого Вы громили: у Вас чисто солдатский подход к политике.

Добавим, что сделанный на основании этого ответа вывод И. И. Вацетиса о «путче» Л. Д. Троцкого содержит один серьезный изъян. Нарком по военным и морским делам РСФСР, как и председатель Совнаркома, находился в Кремле, что едва ли стал бы делать организатор путча. В то же самое время нельзя не отметить, что Я. М. Свердлов, заглянув «на огонек» в Кремль по вызову В. И. Ленина и выразив соболезнования германским дипломатам в Денежном переулке, вернулся в Большой театр, а потом перебазировался в самый стратегически выгодный столичный пункт, идеально подходивший для возвращения ко временам «ревкома». Помещение Курсов агитаторов и пропагандистов при ВЦИК на Малой Дмитровке находилось ближе всего из всех ключевых пунктов 6–7 июля в столице к Ходынке, оно позволяло Свердлову и собранному им благодаря большевикам делегатам съезда «рабочему ополчению» угрожать ударом во фланг (в процессе движения к резиденции Совнаркома) и в тыл (после начала боя с 9-м латышским стрелковым полком во время штурма) левым эсерам, если бы после захвата Лубянки, 11 они бы решились на захват Московского Кремля, и оно по конечно же случайному стечению обстоятельств оказалось ближе всех к Страстной площади, с которой ранним утром 7 июля непосредственно отправилась на подавление восстания 2-я группа правительственных войск под командованием Фрица Рекста.

Так или иначе, убийство германского посла Вильгельма фон Мирбаха серьезно, с одной стороны, осложнило внешнеполитическое положение Советской России, поскольку Германия сделала всё для извлечения из теракта максимальной выгоды, с другой – развязало руки РКП(б) как теперь уже единственной правящей партии (милостиво оставленные во ВЦИК гомеопатические фракции вроде максималистов большевистской монополии на власть отнюдь не отменяли). События 6–7 июля в конечном счете оказались выгодны всем лидерам ЦК РКП(б), находившимся в Москве, однако когда бы не беспартийный военспец И. И. Вацетис и его Латышская стрелковая советская дивизия, «бенефициаров» среди членов ЦК большевиков могло оказаться и меньше. Именно после июльских событий в Москве 1918 г. термин «советская власть» фактически станет камуфляжем нарождавшегося большевистского режима – диктатуры одной партии.

В советской историографии героями подавления Левоэсеровского мятежа назывались командир 1-го легкого артдивизиона Э. Берзин, командир 1-й батареи Э. Сакенфельд, командир взвода орудий К. Заул и «артиллерист К. Блумберг»{2285}. Так именовался главный герой событий 6–7 июля 1918 г. – репрессированный в 1938 г. Ян Янович Буберг – латыш, расстрелявший прямой наводкой штаб поповцев, сражавшийся в составе Латышской стрелковой советской дивизии в ключевых сражениях Гражданской войны на европейской территории бывшей Российской империи, занимавший видные посты в архивном деле и репрессированный в 1938 г. По сути, разгром архивного руководства (арест начальника Центрального архивного управления Я. А. Берзина, директора Центрального военно-исторического архива М. И. Юрцена и двух директоров ЦАКА: Г. К. Вальдбаха и Я. Я. Буберга – с последующей чисткой отрасли в целом) в ходе сталинского политического террора стал побочным следствием «Латышского дела». Латышские стрелки, внесшие серьезный вклад в удержание большевиками власти в годы Гражданской войны и составившие (те из них, кто проживал в столице СССР) землячество в тридцатые годы, имели все основания для оценок большевистского режима, в том числе и негативных. Однако они не стали врагами этого режима, даже после установления режима единоличной власти Сталина. Их всех репрессировала скопом та самая власть, за которую они сражались в 1918–1920 гг.

7 июля 1918 г. Партия левых эсеров, чьи ряды и до этого не отличались особым единством, получила смертельный удар и фактически раскололась, причем Я. М. Свердлов и другие большевистские лидеры нашли в себе силы отнестись к вопросу о кадрах «партии самоубийц» максимально прагматично, усугубив раскол в рядах ПЛСР и добившись того, чтобы члены этой партии продолжили работу в регионах, без чего деятельность местных советов могла быть дезорганизована.

Муравьевский мятеж, несмотря на укомплектование штаба Восточного фронта преимущественно левыми эсерами, представлял собой авантюру главнокомандующего войсками Восточного фронта, который попытался использовать события в Москве для установления классической диктатуры – военно-аппаратной надстройки над республиканскими институтами РСФСР.

Л. Д. Троцкому июльские события в Москве и муравьевский мятеж дали основания для очищения РККА и ее аппарата ее управления от левых эсеров (и тех, кто к ним примазался), что объективно усилило и Красную армию, и властные амбиции председателя Высшего военного совета и наркома по военным и морским делам.

Убийство В. фон Мирбаха дало кайзеровской Германии основания для усиления давления на Советскую Россию, тем более что убийцам удалось скрыться. Германия, будучи победителем, требовала от РСФСР всё больших и больших уступок – и добивалась их. Вплоть до того момента, когда (надо признать, с чудовищным опозданием и, как выяснится позднее, очень частично) стали сбываться ленинские расчеты на мировую революцию, Германия продолжала упорно и методично заставлять Советскую Россию идти на дальнейшие уступки.

Ситуация изменилась осенью 1918 г., когда стало ясно, что Германия и ее союзники потерпели поражение в Первой мировой войне. По мере нарастания военного, экономического и политического кризиса в державах Четверного союза (Австро-Венгрия попросту рассыпалась на составляющие) эмиссары Советской России усиливали коммунистическую агитацию в Германии. 13 ноября Я. М. Свердлов и «левые коммунисты», наконец, добились своего. «Позорный», по признанию его главного «лоббиста» в большевистском руководстве РСФСР – В. И. Ленина, Брестский мир был денонсирован. Очень много позднее, когда жизнь стала делать большевистскому режиму всё новые вызовы, левые коммунисты признали правоту Ильича в вопросе о «передышке» – о необходимости заключения сепаратного мира. Однако осознание этой «реальности» стало скорее следствием выработавшейся в годы Гражданской войны привычки к голосованиям с Лениным и за Ленина – впрочем, совершенно не препятствовавшей острым дискуссиям в РКП(б) и ее руководстве и в начале двадцатых годов.