Таня опаздывала. Буран никак не хотел делать свои дела по-быстрому, словно понимал, что его сейчас на весь день запрут одного дома, и тянул выделенное ему время, как мог.

Уже полгода прошло, как Таня продала трешку Эльзы на первом этаже. Все сложилось быстро – после продажи квартиры Марфы у нее появились деньги и опыт. Она знала, к кому идти, сколько платить и как оформлять. Наследников не оказалось, никто в права не вступил.

Оформили в пользу государства, потом как выморочное жилье выставили на аукцион по цене ниже рыночной – тут уж она расстаралась и кому нужно сколько нужно занесла. А что? Она может! Аукцион Таня, как и планировалось, выиграла. Полученную квартиру тут же благополучно продала и даже положенный налог заплатила. Все по закону!

Когда Эльзу увезли на скорой, Буран каким-то особенным собачьим чутьем определил Таню хозяйкой. Выставленный ею на улицу, он проникал в подъезд, успевая втиснуть свое унылое лохматое тело в щедро выдававшую наружу тепло дверную щель и чапал на Танин третий этаж, где и сидел, поджидая ее, круглые сутки. Если же слышал, что она в квартире и не открывает ему, начинал уныло подвывать, чем выводил из себя многочисленных «понаехавших» бог знает откуда нынешних жильцов их ранее кулуарного московского подъезда, и Тане, во избежание совершенно не нужных ей конфликтов и вопросов, приходилось впускать его в дом.

Один раз она отвезла пса за МКАД, высадила у автозаправки и уехала. Через неделю, еще более потрепанный, со стертыми в кровь лапами и вконец измочаленным хвостом он вновь выл под ее дверью.

«Карма», – решила Таня и сдалась.

– Ну, давай же, давай, что ты там застрял! – Она тянула за рулетку, не обращая внимание на желания пса, наконец-то задумчиво расслабившегося, удобно примостившись с краю тротуара.

– Женщина, вы что, обалдели?! Следите за своей собакой! – злобный окрик чистоплотного прохожего взбодрил зависшую в телефоне Таню.

Она резко дернула поводок и потащила сопротивляющегося Бурана домой. Ей нужно было скоро уходить.

– Черт, зачем я только еду туда? Тоже мне, экономия! Лучше бы поспала еще… – ворчала она уже на кухне, одновременно следя за тем, чтобы кофе не покинул тесные пределы турки, листая комментарии к своему новому ролику и периодически останавливаясь, чтобы ответить.

У нее оставалось буквально пятнадцать минут до выхода из дома, а она была еще совершенно разобрана, толком не одета: на ней были теплые спортивки и свитер для прогулки, в которых не поедешь в паломническую поездку, а в чем туда уместно ехать, она еще не решила.

Поездка в монастырь подвернулась случайно. Последнее время – то ли климакс, зараза, все больше и больше забирал ее силы, то ли погода такая стояла промозглая, то ли те самые магнитные бури, которые виноваты во всех бедах человечества, то ли еще по каким-то неведомым причинам – Таню охватила хандра, состояние уныния, как бы сказал ее отец. Да, слово «хандра», архаизм из Таниного детства, сегодня заменили на модное «выгорание». Но как ни назови – результат один. Ей было плохо. Еще и Ниночка совершенно неожиданно – даже не предупредила ее, мелочная предательница – уволилась.

С одной стороны, это обрадовало Таню: теперь весь кабинет в ее распоряжении и можно, никого не стесняясь, снимать контент и отвечать на комментарии, сидя на рабочем месте. А с другой стороны, теперь совершенно не с кем словом обмолвиться – соцсети не в счет, это совсем другое, и от них, кстати, она все больше и больше уставала. Соцсети засасывали, изматывали, становясь своеобразной зависимостью, а все без толку, она так ничего и не зарабатывала на своем блогерстве.

Каналы ее не росли, несмотря на все, как ей казалось, острые темы, что она поднимала. Кроме горстки недовольных каким-нибудь блогером, заблокированных на его канале, больше никто не хотел слушать Танину правду. «Все ясно, – делала в очередной раз вывод Таня. – Я же говорила, что у Верки и ей подобных все схвачено и проплачено. Каналы не растут сами, сказки это все! Накрутки, таргетинг и еще мильон обманных схем, как стать популярным блогером. Изучу и книжку настрочу не хуже, чем пособия у Редрик».

Она тоже подумывала уволиться с работы, но боялась остаться дома совсем одна и опуститься. Чувствовала, что если ей не нужно будет выходить в люди, перемещаться куда-то из квартиры, то со временем она закиснет дома; имея деньги на доставку еды, совсем перестанет готовить, соответственно, отпадет необходимость выходить в магазин, одеваться, краситься и следить за собой. Ее поглотит лень, даже несмотря на съемку контента, который тоже начинал напрягать ее своей обязательной периодичностью – иначе все останавливалось и затихало, люди, подписанные на десятки других блогов, не заходили на ее страницу, пока там не появлялось что-то новое и интересное для них.

Поэтому она тяжело вытаскивала себя поутру из постели после бессонной ночи за компьютером с чтением и написанием комментариев, тащилась на работу, лишь бы выходить в люди. И Ниночка, как стало понятно с ее уходом, была хорошим собеседником и даже другом. А теперь и ее нет. Особенно резануло, что она даже не попрощалась толком. Вот и верь людям!

Дома Таню ждал только Буран – она даже как-то поймала себя на мысли, что думает о нем, и ей показалось, что благодарна за его песью преданность и ту откровенную радость, с которой он ее встречал, как когда-то ее ждали родители, муж и дочь. А теперь лишь чужой старый пес был ей искренне рад.

Подруги, те, что остались, абсолютно не разделяли ее увлечений, почти все они или глубоко семейные – такие не находили времени встретиться, говорили лишь о своих детях и внуках, что было для Тани скучным до безобразия, или, напротив, разведенные, как и она, только находящиеся в постоянном поиске или в перманентной связи. Эти безостановочно обсуждали мужиков, походы в рестораны и поездки на отдых, казалось, соревнуясь между собой, у кого «круче яйца».

Была и третья категория хронически одиноких женщин. Их интересовали болезни, чаще свои, чем чужие, походы в театры и на выставки, да постоянное нытье о прошедшей молодости. Таня не видела себя ни с одними из них. Поэтому общение с подругами свелось к нулю. Еще недавно она хотела денег и Влада. Деньги были, а Влад так и остался мечтой. Хотя нет, он перешел в разряд раздражителей. Он тоже ее предал, как и все те, кто ушел от нее. Даже дочь. Как она посмела умереть?!

Продав квартиры Марфы и Эльзы, она попыталась еще раз приблизиться к Владу. Вначале писала ему – он не отвечал. Видно было, что прочел сообщение, но игнорировал. Таня мониторила время его нахождения в Сети, то и дело открывала их переписку в Тудаграме, смотрела под его фото отметку, когда он заходил в мессенджер в последний раз, представляла, где он сейчас, с кем. Тут же в голову лезли мысли про других женщин и про Веру, хотя вроде по ее сообщениям на канале не было похоже, что они сошлись, и это Таню радовало и давало надежду, что все-таки она как-то разрешит этот вопрос. Ведь если он жил с Верой, то уж она-то, Таня, намного интереснее, образованнее, интеллигентнее и обеспеченнее, в конце концов! Просто он этого еще не разглядел. Потом она пробовала звонить. Он не брал трубку. «Ну, может, занят», – говорила себе Таня и опять писала. Так, что-то нейтрально незначительное:

«Доброе утро! Пью кофе и вспоминаю наши дачные посиделки! Классно было!»

«Сегодня пасмурно, а с тобой рядом всегда солнечно. Я вечером буду в твоих краях проездом, может, кофе попьем?»

Внутри Тани боролось чувство собственного достоинства, которое запрещало ей бегать за мужиком, с азартом охотницы, желающей заполучить выбранную добычу любой ценой. Из головы не выходил их последний разговор, так плачевно закончившийся из-за ее обычной несдержанности. Тут уж можно было как-то взять себя в руки, а она – правду-матку ему в лицо и свой фирменный театральный жест с мусоркой. Такое только муж может вынести, а не начинающий любовник…

Да. Глупо получилось, конечно.

Вспоминая его странное, хотя нет, просто идиотское предложение отдать половину квартиры дочери Марфы – где ее вообще найти? – Таня раздумывала: может, попытаться через эту тему начать с ним общаться? Мол, помоги найти, я к тебе прислушалась… А потом они никого не найдут, вопрос как-то сам собой замнется, а они уже будут вместе.

Чтобы убедиться в том, что найти эту дочь и правда невозможно, Таня начала наводить справки. Наняла детектива – пришлось потратиться, а что делать? – ездила сама в несколько разных районов Москвы, где предположительно терялись следы Дарьи Ивановны Лушиной.

Имя и фамилию ей добыл гордо именовавший себя детективом, а выглядевший обычным заморенным от постоянного сидения за компом айтишником мужичок лет сорока с рано проявившейся лысиной, пивным животиком и засаленными рукавами растянутого свитера. Он искал, не вылезая из-за монитора. Нашел.

Дарья Ивановна Лушина, 1957 года рождения. Живет в Ногинске. Дочь и сын. Сын – Матвей Николаевич Лушин, 1987 года рождения, умер в 2015 году. Дочь – Ирина Николаевна Лазарева, 1990 года рождения, разведена, двое детей.

Далее он сообщил домашний адрес Дарьи, телефон и место работы – районная больница города Ногинска, врач-педиатр.

– Ого! Ей же под семьдесят. И что, до сих пор работает? – удивилась Таня.

– По сведениям из базы данных, да, числится в штате больницы.

И Таня туда поехала. В этот самый Ногинск, про который до этого толком и не слышала.

Все оказалось банальным ровно настолько, насколько она ожидала. Дочь Марфы работала в детской поликлинике при районной больнице. С утра до вечера на вызовах. Таня зашла в регистратуру, спросила, как найти педиатра Лушину, и просидела час возле ее кабинета, пока шел прием.

Сбор информации прошел успешно. Ей даже понравилось ощущать себя как минимум мисс Марпл. Молодые и не очень мамочки, бабушки Таниного возраста, скучавшие возле кабинета в ожидании приема, оказались общительными и словоохотливыми. Они с удовольствием рассказывали о своем любимом враче Дарье Ивановне любезной бабушке трехлетнего внука, которая недавно переехала с дочерью в Ногинск и подбирала, на какой участок им лучше прикрепиться.

Разведена. Детей вырастила сама. Сын давно погиб, спасая друга. Дочь – инвалид с детства, муж запил, а потом исчез, отставив жену с двумя детьми. Живут в старом фонде, бывший деревянный барак, одна комната и кухня. Дом под снос.

– Но Дарья Ивановна не унывает, она у нас оптимистка по жизни и нас всех поддерживает. Она же сама из детского дома, такую жизнь прожила! Не сломалась, детей родила, внуков растит, вон, на пенсии давно, а все работает, дочери помогает, не хочет обузой быть, внуков ей поднимать нужно, да вы и сами все понимаете! – махнула рукой в сторону кабинета Танина собеседница. – Ой, Дарья Ванна, а мы к вам, опять у Костика уши болят, ну сил никаких нет! – И, схватив за руку зазевавшегося в телефоне Костика, потащила его к распахнувшейся двери, где стояла… Марфа. Как живая. Таня даже вздрогнула от похожести. Будто и не было этих лет, и Таня, сама еще совсем молоденькая, опять приехала к Марфе за советом.

Она тогда стряхнула это наваждение. Отчего-то стыдливо отвернулась, боясь быть узнанной. Стремительно встала и выбежала из поликлиники. Владу говорить ничего не стала – найдет ведь, и правда придется деньгами делиться, а она ну совершенно не готова отдавать свои миллионы какой-то врачихе из Ногинска. Глупость какая-то!

Кофе все-таки убежал, залив шипящей ноздреватой пеной всю плиту, устремился на пол, наполняя дом едким горьким запахом утраченного.

– Вот ведь черт! Черт! – выругалась Таня. Она сбросила турку в раковину, обожгла руку и осталась без кофе. Хотела было протереть плиту, пока гарь не пришкварилась окончательно, да махнула рукой. Налила себе стакан воды и прислонилась к подоконнику.

Это была любимая поза дочери. Лада заваривала себе молочный улун, обнимала обеими руками чашку с надутыми боками и подолгу стояла возле окна, наблюдая за надоедливыми голубями, отпивая маленькими глоточками чай вприкуску с жирными трюфелями, щедро обсыпанными какао-порошком, который непременно потом оставлял следы на подоконнике.

Как она посмела? Это же нечестно! Зачем было растить, мучиться, не спать ночами, чтобы потом эта девчонка вначале ушла из дома, потом предала мать, переметнувшись на сторону отца после их развода, поддерживая общение с этой его, новой, потом забеременела от невесть кого? Дочь всегда стремилась от нее, неслась куда-то, ей требовалось кому-то отдавать себя, с кем-то возиться, кого-то любить. Она была абсолютно другая. Слишком открытая, чересчур добрая – словом, недоделанная. Ну как такая могла жить и выживать?

Таня вспомнила Сеню, отчего-то тоже ставшего объектом внимания дочери. Что она в нем нашла?

Нескладный, ушастый, в странных очках и несуразной шапке, приехавший когда-то в Москву из своего Мухосранска, зареванный малый, стоявший на кладбище возле гроба ее дочери на правах самого близкого и родного ей человека. Как? Откуда?

Он совершенно не мог держать себя в руках и там, где даже она, мать, не позволила себе плакать, рыдал как трехлетний малыш. Ну что за мужик? А теперь регулярно, сделав из этого какой-то ему одному понятный ритуал, уже почти год ежемесячно, в один и тот же день высылает ей фотографии той, которую оставила ему Лада.

И зачем? Зачем ей эта чужая девчонка? О! Сеня же сразу пристроился к Лешке и его новой бабе. Конечно, Таня была им всем не нужна. Они прекрасно себя чувствовали без нее. Ну и отлично! Так спокойнее жить.

Несмотря на спешку, она никак не могла отодрать себя от реакций на ее животрепещущее видео, посвященное разбору очередной исповеди разведенки – как сама же Вера и назвала выпуск, вышедший во всех ее соцсетях. Таня, посмотрев на ее лживое лицо, как всегда, сияющее от счастья даже там, где нормальный человек рыдал бы, тут же бросилась конспектировать, выискивать нестыковки в словах Веры, а то очень уж сладко у нее там все получалось!

«Хочу поддержать тех, кто так же, как и я, вынужден был разойтись с мужем из-за несовпадения взглядов на жизнь, объяснить свою позицию и рассказать, как я справляюсь…» Во как! Ни больше, ни меньше. Да бросила ты его, отдавшись за деньги! Тоже мне, святоша!

«Прошу меня понять, я не буду ничего говорить о причинах нашего расставания. Вы знаете, что это случилось уже достаточно давно и я долго молчала, несмотря на то что тема нашего развода активно обсуждалась в Сети. Прошу корректней относиться друг к другу, помнить о том, что у каждого из нас есть близкие люди, которым мы можем сделать больно». Вот ведь, разве что нимб над головой не светится! А дети на экране, а шастанье по отелям с мужиками и обзоры номеров никому не сделают больно?

Таня сняла свой выпуск, где разложила на атомы всю подноготную Веры, припечатав в конце: «А про мужа этой особы нам с вами все известно. Это история, достойная еще одного выпуска. Подписывайтесь, и жду ваше честное мнение обо всей этой грязной семейке».

Лента обсуждений затягивала. Таня то и дело обновляла страницу в надежде увидеть все новые комментарии с поддержкой своей позиции. Посмотрев на часы, поняла, что нужно не выходить, а выбегать из квартиры. Опять чертыхнулась, бросилась в комнату, натянула джинсы, сменила свитер на пуловер с высоким горлом, уже в прихожей надела легкую куртку, подхватила сумку, проверила ее содержимое и быстро метнулась к холодильнику за свертком с бутербродами и яблоком в дорогу (кто знает, как они там питаются?), приказала Бурану сидеть тихо и стремглав вылетела из квартиры. Спустилась пешком на второй этаж и тут же вернулась обратно:

– Вот ведь, платок забыла! Там, верно, нужен платок. Да не лезь ты, ждать, я сказала, ждать! – скомандовала она псу, который обрадовался ей так, будто она отсутствовала не пару минут, а весь день.

Храм, от которого отъезжала группа паломников, находился в десяти минутах ходьбы от ее дома. Таня на днях зашла туда случайно. Тут тоже без Бурана не обошлось. Иногда они прогуливались чуть дольше обычного, выходили за пределы двора, случалось, ей самой хотелось пройтись и она вместе с собакой гуляла по району, который значительно похорошел за последние годы. Появились новые скверы, детские площадки, прогулочные зоны. Тане нравилось пройтись, ощутить усталость в ногах, после прогулки она себя лучше чувствовала и легче засыпала.

Она даже отвела Бурана к грумеру, чтобы он выглядел ухоженной собакой, а не шелудивым бездомышем. Его там отмыли, вычесали, подстригли и привели в порядок его хвост-метлу. Теперь он приятно пах, шерсть лоснилась, уши стояли торчком – с ним не стыдно было ходить по улицам. Дорогой поводок и ошейник дополнили образ благополучной домашней собаки.

Только гулять с ним было все равно невозможно. Он упорно тянул ее в сторону, причем все время в одну. Таня не понимала, ругалась, тащила его на себя, но он упорствовал. В один из дней она сдалась и решила посмотреть, куда же он пойдет.

Так он и затянул ее в старый храм, расположенный на берегу некогда заброшенного пруда. Сейчас же вокруг водоема сделали прогулочную зону, храм отреставрировали, открыли при нем воскресную школу, местный батюшка вел свой блог в соцсетях, тем самым увеличив приход в разы, отчего на воскресной службе в храм было не войти.

По выходным прихожане собирались на небольшой прихрамовой территории, приводили детей, общались между собой и с батюшкой – отцом Сергием. Это все Таня узнала позже, а тогда, ведомая собакой, она влетела на территорию, чуть не сбив с ног небольшого роста шуструю женщину, которая тут же кинулась к Бурану, стала его тискать, причитая:

– Как давно тебя не было, Буранушка! А какой ты стал красавец! Просто жених! А шерстка какая у тебя! Надо же! Прямо шелковая!

– Ой, а вы кто? А где Эльза? – обратилась она к Тане. Встала, отряхнула руки от шерсти и собачьих слюней и протянула ей пухлую розовую ладонь.

– Эльза умерла. Я Татьяна. Соседка. Буран теперь со мной. – Таня протянула руку в ответ, хотя никогда так не делала. Странно здороваться с незнакомой женщиной за руку, но с Глафирой нельзя было не поздороваться. Само место, где они познакомились, ее общение с собакой, внутренняя уверенность и хозяйское отношение ко всему тут, включая Таню, попавшую под обаяние новой знакомой, вынудило ее протянуть руку.

– Какой вы хороший человек, что не бросили нашего Бурана, – заулыбалась женщина. – А я Глафира Андреевна. Проходите, а Бурана можно вон там оставить, он тут свой, не убежит. Да, Бураша, посидишь тихонько?

Она позвала Таню с собой. Они прошли на задний двор, там была трапезная и возле нее – небольшой домик, где они оставили собаку. Таня ходила как привязанная за этой небольшого роста крепко сбитой женщиной в белом платке, повязанном вокруг головы на старинный манер, в абсолютно несовременном длинном платье, эдакой маленькой хозяйкой, которая быстро перемещалась по двору, со всеми здоровалась, с кем-то переговаривалась, гладила детей по голове, пристроила к Бурану еще пару собак, потом взяла Таню за руку и, как старой знакомой, совершенно по-свойски сказала:

– Идемте быстрее, там служба начинается, платок вам дам, – окинула ее взглядом и, рассмотрев, во что Таня одета, добавила: – И юбку тоже. Идемте, нас ждут.

И она пошла, хотя с детства не ходила в церковь. Ей там всегда было плохо. Начинала болеть и кружиться голова, сдавливало грудь и даже ком тошноты подкатывал к горлу. А тут Глафира, точнее, Глафира Андреевна – она была старше Тани лет на десять, а то и больше – так уверенно повела ее за собой, словно вопрос решен и не требует выяснений.

В тот первый день Таня отстояла службу, точнее, отсидела, – ей так же стало плохо, но в храме было столько народу, что она не посмела выйти. Кто-то рядом заметил ее бледность и нашел место на лавке, куда ее все дружно усадили и принесли воды. А после службы к ней подошел тот самый батюшка.

Что он ей говорил, Таня не помнит. Лишь баритон его, тембром похожий на голос Таниного отца. Говорил шепотом, чуть наклонившись к ней, а она неожиданно для себя плакала, вначале тихо, а потом навзрыд – захлебываясь слезами, громко сморкаясь, не в силах сдержаться, забыв о людях, стоящих совсем рядом, о стыде и правилах приличия. Она неожиданно для самой себя откровенно рассказала ему про ушедшего мужа, про дочь, которая погибла и оставила ее одну. Он слушал ее, потом что-то говорил, положив руку на ее голову.

Из всего этого доверительного монолога, из всех истин, которые он ей поведал полушепотом, она услышала и вынесла для себя лишь повторенное несколько раз слово «прощение». Затем отца Сергия кто-то отвлек, он извинился и отошел к другим людям, а Таня вылетела на улицу и ее долго и муторно тошнило за зданием трапезной.

Наваждение спало, и она вновь смогла дышать, успокоилась, пошла за собакой, опять встретила Глафиру, и та уговорила ее ехать с ними в паломническую поездку.

Сначала Таня подумала, что от нее хотят денег и пожертвований, но никто ничего не просил. Поездка оказалась бесплатной, а она давно никуда не ездила и решила, что вполне можно развеяться и заодно посмотреть, как живут эти люди, может, потом в блоге своем расскажет.

Так она и очутилась сегодня в этом автобусе среди чужих для нее людей, объединенных верой, от которой она сама была далека.

Зато бесплатно.

Терпкий аромат кофе заполонил пространство спальни, щекотал нос, проникая в мозг, будоража его, взбадривая, сообщая, что все, спать больше не получится, пора вставать и начинать новый день.

Вера приоткрыла один глаз. Не сразу сообразила, где она. Сон сегодня был на удивление крепким и безмятежным, чего с ней уже давно не случалось. Взмах ресниц – и вот она уже сидит на кровати, облокотившись о большую мягкую спинку, почувствовав прохладу покрытия из белоснежной кожи, перетянутой ромбами, на пересечении которых блестят большие плоские хрустальные пуговицы. Восторг, а не кровать! Кинг-сайз! Просто аэродром! Взлетная полоса, уходящая в небо через окна в пол – модной сегодня темы.

Она легко вскочила, подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы, впустив в комнату серый дождливый день.

– Ты что? Уже встала? Ну-ка ложись обратно! Так не договаривались! – В джинсах, небрежно натянутых на бедра, с обнаженным торсом, Влад стоял на пороге спальни, словно герой мелодрамы – дерзкий, сексуальный и невероятно обольстительный, и загадочно улыбался, держа в руках две чашки кофе, на аромат которого и среагировал ее мозг.

– Прости, но кроме кофе у нас ничего нет.

Вера вздрогнула от неожиданности и замерла, вспомнив, что между ними случилось ночью, как они оказались в одной постели и к чему это все теперь приведет.

– Но и это немало! – потягиваясь заспанной кошкой, улыбнулась она и протянула руку за чашкой.

Она давно думала о том, чтобы съехать с той малюсенькой квартирки, которую они снимали много лет. Там выросли их мальчишки, там Вера начинала снимать свои первые видео, а Влад что-то мастерил. Там они встречали не один Новый год, ссорились и мирились, туда же она приезжала после свиданий с Володей и туда же не пустила Влада, после того как тот ушел.

Сыновья посещали детский сад, а потом школу поблизости, дружили с ребятами из класса, живущими по соседству, вместе играли во дворе. События их жизни, как нити паутины, привязали их к, по сути, чужой квартире, ставшей родной за эти долгие годы. Именно с этим местом будут связывать свои детские воспоминания их сыновья в своей взрослой жизни.

Но в конце концов Вера поняла, что больше не может здесь оставаться, задыхается от нехватки места, от отсутствия собственного пространства, особенно теперь, когда с ними, пусть и временно, жила тетя Маша, а дети выросли, да и количество вещей увеличилось за годы.

Она начала присматривать варианты, но ничего не подходило. То место не нравилось, то дорого непомерно – нет, можно было бы, но на грани ее дохода, а она уже не хотела так рисковать, старательно избавляясь в последние годы от долгов, боялась влезть в них снова. Тем более что сейчас она одна с детьми, и, если что с ней случится, доход сразу просядет, кто тогда будет это все восполнять и вывозить?

Огромную трешку на тридцатом этаже нового жилого комплекса в районе ВДНХ ей предложила снять одна из героинь программы, в коттедже которой они с Яной были на съемке год назад. Как-то все само собой сложилось. Женщина позвонила Вере, спросила, не ищет ли кто-то из ее знакомых съемное жилье:

– Люди вокруг вас, Верочка, все приличные и обеспеченные, мы с мужем для сына эту квартиру покупали и сдавать через агента абы кому не хотим – сами понимаете, ремонт, вложения, а так убьют запросто. Раз – и нет ремонта.

Вера ответила, что подумает, даже хотела было рассказать на канале, чтобы помочь людям найти друг друга, вдруг и правда кто-то ищет. Посоветовалась с Яной, они вместе пересмотрели присланные фото и видео и решила, что это ведь ее район, а она давно хотела сменить жилье – и вот!

Квартира оказалась просторной, с хорошей планировкой – спальня, гостиная и отдельно большая детская, которую можно мебелью разделить на две части – для Мишки и Дениса, каждому свою зону. Сдавали ее почти без мебели, только в спальне была огромная кровать и висели шторы, да на кухне был смонтирован кухонный гарнитур и стоял стол с четырьмя стульями. Все остальное нужно было докупать или перевозить свое.

Вера обрадовалась, они договорились по стоимости с хозяевами, которые сильно уступили относительно рынка, узнав, что жить там будет сама Вера Редрик – их любимый блогер.

– Ой, ну здорово, надо же! Мы вам доверяем, нам и деньги-то не так нужны, лишь бы квартира под присмотром была и в хороших руках. Сын в Америку уехал, айтишник он у нас, контракт у него на пять лет, да, поди, женится и останется там, а нам тогда, может, на старость как капитал эта квартира будет или, может, внукам пригодится… А пока живите, мы счастливы, лучше и не придумаешь!

Влад приехал вчера утром, когда Вера с Машей, уже закончив собирать посуду и прочую кухонную утварь, запаковав последние коробки с вещами, ждали грузчиков, которые вначале сильно задержались, а потом и вовсе отменили заказ.

Вера нервно ходила по квартире, переговаривалась со службой квартирных переездов, ругалась, возмущалась, переживала о том, как они без вещей будут жить тут, пока вся ситуация разрешится, звонила в другие компании, но из-за выходных срочный заказ никто не брал.

Тут раздался звонок в дверь, и на пороге возник Влад.

– Ну что, пацаны? – спросил он бросившихся открывать дверь мальчишек. – Бэтмена вызывали?

– Ты? – удивилась Вера. Они обменялись взглядами, каждый скрывал за внешними проявлениями то, что думал на самом деле. – Мы переезжаем, Маша с детьми останется дома, я с грузчиками еду на новый адрес. Ты надолго?

– Мам, ну грузчиков ведь нет? Вот мы и позвали папу! – радостно прижавшись к отцу, сообщил Мишка. А Денис уже тащил Влада в их комнату, ловко лавируя среди возвышающихся до потолка коробок с вещами.

– Смотри, пап, у нас тут, как в «Майнкрафте», – Денис скользил ужом среди коробок, как герой популярной компьютерной игры.

Вера вздохнула и пошла на кухню заканчивать упаковку коробок. Влад пришел к ней.

– Что ты дуешься? Тебе же помощь нужна? Вот я и приехал. Разве плохо? – сказал он нарочито ласково, подошел к ней и, обращаясь к стоявшей тут же Маше, которая заканчивала заворачивать в салфетки бокалы, спросил: – Вы как тут? Не замучили они вас?

– Так, я не поняла, что у нас происходит? – услышав его обращение к Маше, возмутилась Вера. – Пришел помогать? Ну вот, бери коробки у входа и неси. Кстати, ты на чем приехал помогать? – Она сделала шаг в сторону от мужа, который встал уже позади нее и буквально дышал ей в затылок, собираясь примирительно обнять.

Влад сменил имидж, как сказал бы стилист. Он вообще разительно переменился за время их развода, стал взрослее, серьезнее, отрастил небольшую бородку-эспаньолку – это когда усы соединяются с аккуратной короткой плотной бородой. Растительность на его лице была тоже рыжей, но более приглушенного, насыщенного оттенка, уходящего в темно-бордовый, и очень ему шла.

Длинные волнистые волосы он по-прежнему собирал в низкий хвост, джинсы стал носить прямые, по фигуре, а самое возмутительное, что от него пахло им, и от этого Веру переворачивало внутри всё. Она ощущала его дыхание, они стояли слишком близко друг к другу на мизерной кухне, заставленной упакованной в коробки их жизнью. Даже Маша, находившаяся тут же, не мешала проскакивать разрядам желания, которое они оба испытывали, обмениваясь взглядами.

– На «Газели». Я ее у соседа взял до вечера, успеем ведь? – отвечал Влад, а сам съедал ее глазами, чувствуя накатившую волну желания от ее знакомой строптивости и командного тона в сочетании с невероятной женственностью и хрупкостью, которые она скрывала, а он их считывал, помня, как она подчиняется, как нежна и как откликается в его руках.

– О! «Газель»? Ну ладно! Мальчики, помогайте папе грузить, идите, будете лифт держать и дверь в подъезд, – увернувшись от его так и не случившихся объятий, она быстро прошла в комнату к детям, по пути рассказывая Владу, что и в какой последовательности нужно выносить.

Дети остались дома с Машей. Влад загрузил машину, привлек соседа по лестничной площадке, и вдвоем они быстро справились.

– А мебель ты не забираешь? Или потом повезем? – спросил он у Веры, когда они уже сели в машину. – Адрес давай, куда едем, – уточнил он, настраивая навигатор на смартфоне.

– Ильюшина, тридцать семь, – ответила она, размышляя, как теперь выкрутиться с этим помощником, ведь он точно останется помогать ей обустраиваться, а там… Там может случиться то, от чего она себя отговаривала весь этот год.

– Это же тот самый комплекс? Ну да… – Он хотел добавить, что она в своем репертуаре и все продолжает мчаться за горизонт, тянуться за тем, что им не по средствам, да вспомнил, что они, вообще-то, уже давно не вместе и это не его дело. Промолчал, не договорив.

– Да-да, и не молчи. Я наконец-то вылезла из этой дыры, в которой мы прожили столько времени. И дети – между прочим, они и твои тоже – будут жить в нормальных условиях! – раздраженно произнесла Вера, о чем тут же сама пожалела: опять у них назревал конфликт, а ведь она так радовалась его неожиданному приезду.

Было приятно, что муж, хоть и бывший, отреагировал, помог, даже машину сам взял у соседа, что она в этом не участвовала, что он, несмотря на каких-то других женщин в его жизни, заботится о детях и Вере, подставляет плечо в трудную минуту.

Пока думала, смотрела на его руки, лежащие на руле. Ей были знакомы все его шрамы от травм, полученных при выполнении работы на токарном станке и занятиях его любимой чеканкой. Она вспоминала время, когда они вот так же ездили рядом в машине, он клал свою тяжелую теплую ладонь ей на колено, чуть сжимал, и она хитро хихикала, понимая, что ее ждет вечером… Как мог остановить автомобиль посереди дороги, включить аварийку, перегнуться к ней и, смакуя, словно она – сочная ягода, долго целовать ее, а их дыхание смешивалось и превращалось в аромат любви, заполняющий салон машины… Как на этих руках он носил, укачивая перед сном или во время болезни Мишку и Дениску, а мог бы укачивать еще и дочку, которую они оба хотели, но она не случилась из-за их упертости.

Он только что промолчал, когда узнал, где она сняла квартиру. Сдержался. Решил, что уже не имеет права указывать или советовать, а может, ему теперь и все равно. Все равно – это про равнодушие. Обратная сторона любви. Достигли они ее или все-таки еще нет?

Ничего нет впереди, нет их «мы» из-за нее, это она продолжает воплощать в жизнь свои мечты, а может, детям и не нужны эти окна в пол и комната в три раза больше? Может быть, для них важнее не расставаться с друзьями, не менять школу? Но разве взрослые спрашивают детей? Она же мать и знает лучше… Но она же и совершает свои ошибки, а отражаются они на всех.

– Знаешь, меня пригласили вести собственное телешоу, авторскую программу, – сказала Вера абсолютно безразличным тоном, глядя не на Влада, а в окно. Они стояли в пробке, ехать было недолго, но воскресенье, Проспект Мира и масса желающих куда-то переместиться сделали свое дело. Город встал, поставив на паузу и их.

– Поздравляю, – ответил он так же сухо.

– Я еще не решила, – добавила Вера.

– А что тут решать? Это же твоя мечта – стать знаменитой. Так что решишь.

– С чего ты взял?

– А что? Разве нет? – Влад удивленно посмотрел на Веру. – Ты же все ради этого делаешь. Вот и результат. Молодец!

Он говорил спокойно. Эта женщина ему нравилась. Действительно, за годы, проведенные вместе, он привык и относился ко всему как к должному, считая все то, что у них было, нормой. Как она за него переживала, ухаживала, поддерживала – одни только приготовления к его фанатским вечеринкам чего ей стоили! Она тащила на себе всю их семью, а он расслабился и решил, что будет сидеть с детьми. Они не договаривались, а негласно распределили роли, и по факту он так себе справлялся, зарывшись в своем кризисе.

Расставание пошло ему на пользу. Стал хорошо зарабатывать, жил там, где ему комфортно, встречался с женщинами. Вроде все наладилось в его жизни, кроме одного: там не было Веры с ее взбалмошным характером, желанием всех обогреть и всем помочь, с фонтаном идей и безумной нежностью к нему и детям. Не было ее любви и тепла, и от этого все остальное казалось лишь фоном – тусклым, лишенным красок жизни фоном.

– Не знаю… – задумчиво произнесла Вера. – Я пока не дала ответа. Понимаю, что буду пропадать там день и ночь, не буду видеть детей, подведу свою команду. – Она выдержала паузу, раздумывая, сказать ему или нет. – Да и личной жизни у меня не будет. Совсем.

– О! Ну, по этой части ты – спец, всегда найдешь время, – не сдержался и съязвил он.

– Вот видишь, опять ты начинаешь меня подкалывать. Ничего не получится. Спасибо, что приехал, вещи выгрузим – и дальше каждый по своей программе! – резко отреагировала Вера.

Машины стояли, пока длился их разговор – город дал им время и прислушивался, затаившись и боясь повредить что-то хрупкое, рождавшееся между этими двумя.

В салоне тихо играла музыка, а они, как обычно, пикировались словами, обменивались колкостями, стараясь задеть один другого.

– Ну все-все, прости! Ляпнул, не подумав, ты же теперь имеешь право, да и я тоже. Мы типа этого… друзья, что ли? Так что все нормально. Личная жизнь так личная жизнь.

Остаток пути они ехали молча, каждый в своих думах. Потом вместе разгружали машину. Влад припарковал «Газель», нашел во дворе ребят, которые помогли и быстро все перетаскали, а Вера принимала коробки в квартире, командовала, куда и что ставить, время было почти девять вчера, а они только начинали разбирать вещи.

– Ты мебель новую, что ли, заказала? Пусто тут.

– Да, завтра привезут. Мы должны к вечеру ту квартиру освободить. Детскую привезут и для гостиной диван, пока все, больше ничего не покупала. Тут видишь, есть кухня и спальня, ну, точнее, там лишь кровать, но мне хватит на первое время.

Они долго разбирали вещи. Вера раскладывала, Влад регулировал шкафчики на кухне, где-то что-то прибивал, подправлял, возился с сантехникой. Научившись за годы совместной жизни к взаимодействию друг с другом, со стороны они были похожи на совершенно обычную, дружную семейную пару, понимали один другого с полуслова, где нужно – подавали друг другу инструменты, Влад приносил коробки, вскрывал упаковку, и Вера шустро расставляла вещи по полкам, он тут же уносил, складывал картон, готовясь позже вынести мусор, и шел за следующей.

– Надо же, как много вещей! А это всего лишь кухня. Вот так живешь и не замечаешь, как обрастаешь ими, – словно извиняясь за количество коробок, сказала Вера, расставляя кастрюли.

– Да, согласен. Я тоже, когда у родителей расхламлялся, заметил, сколько всего лишнего. Вроде и не пользуешься, а думаешь: вдруг пригодится? Решил, что, когда у меня будет свой дом, постараюсь покупать туда вещи по минимуму, чтобы не было «мучительно больно» с ними расставаться.

– Свой дом? – скептически спросила Вера. Она стояла недалеко от Влада, доставала из большой коробки переложенные салфетками блюдца, со стороны наблюдая за мужем. Ей нравилось, как он двигается. Точные выверенные движения, играющие под загорелой кожей играли мышцы – «надо же, наверное, в зал стал ходить, как и я… Вот интересно, играли мышцы мы оба телом не занимались, а оказавшись на своеобразном рынке по выбору пары, стали себя рихтовать».

– Да. Не сказал просто тебе еще. Не знал, как ты отреагируешь. У нас в нижней части города, там, на Оке, строят новый коттеджный поселок, и на этапе строительства цена небольшая… Ну как небольшая? По сравнению с Москвой. Ну, я и выбрал там участок, буду дом строить. Вроде даже на подработку меня к ним в компанию застройщика берут, буду им сайт продаж новый делать и соцсети поднимать.

Вера слушала и понимала, что нужно порадоваться за близкого человека, но вместо этого в душе рождалась досада, с которой она не могла справиться. И чтобы не язвить так же, как Влад в машине, просто улыбнулась, потом, справившись с собой, ответила:

– Здорово! Рада за тебя! Мальчишки будут с радостью в дом ездить, им нравится на речку ходить, – сказала и тут же подумала, что звучит как упрек за тот случай на реке, когда дети чуть не погибли.

– Вер, ты прости меня, что я тогда… – Влад подошел к жене, стоял над ней, она была такой хрупкой, трогательной, он было уже потянулся, хотел ее прижать к себе – так нахлынуло, но Вера сверкнула глазами, вспомнив о Татьяне:

– Сам, сам виноват! Да еще эта там была, не могу пережить ее, ходит и ходит за нами! Что уж ей неймется? Нашла бы себе кого-нибудь!

– Ты про Таньку? – остановив руки на полпути к Вере, он потянулся за отверткой, лежащей на полке у нее над головой. – Там ничего не было, даже не думай. Поняла?

Вера почувствовала, как слезы тугим комом подступают к горлу. «Только этого еще не хватало!» – подумала она, развернулась к раковине, шумно налила в стакан ледяной воды и выпила залпом.

– Ладно, все, проехали. Поздно уже, давай еще чуть поработаем и разойдемся, тебе еще ехать, а уж два часа ночи! – ахнула она, взглянув на часы.

Еще через час оба буквально падали с ног. Вере было жалко его отпускать, она волновалась, как он поедет, такой уставший, и уговорила его остаться. Хотела постелить ему на полу в другой комнате, да не нашла, что.

Легли вместе. Одеяло было тоже одно. Они оказались рядом, на расстоянии вытянутой ладони. Оба не раздевались. Оба хотели, чтобы другой повернулся, не выдержав первым. Выжидали, боясь спугнуть, размышляя, останавливая себя.

В пустой квартире, в гулкой тишине, два истосковавшихся человека одновременно бросились друг к другу, мечтая соединить души, стать единым целым, пусть через объятия, через физическое слияние, но туда, где все перестает существовать, где стираются границы, падают оковы возражений, где не остается сомнений, туда, куда нас несет задуманное кем-то вечное «мы»…

Было в этом что-то трогательное, будто они еще студенты и только познают друг друга, помогая стремительно стягивать джинсы, в которых обязательно не расстегиваются пуговицы и путаются ноги, руки застревают в рукавах рубашки, влажные от слез волосы лезут в лицо, и их можно бережно отводить в сторону, чтобы увидеть глаза и нащупать воспаленные от желания губы. Он был бережен, она податлива, и каждый из них в этот момент забыл все свои обиды. Ограничения исчезли, уступив место любви двух разлученных сердец.

Вера пила кофе и думала, что теперь со всем этим делать. С утра картина была совсем иной, послевкусие любви перестало быть таким острым, разум возобладал над страстью. Скоро приедут дети.

– Влад. – Она сделала небольшой глоток и повернулась к нему, полулежащему рядом. Он облокотился о ее подушку, волосы его были распущены, длинный локон упал на ее грудь.

– Молчи. – Он приложил свой палец к ее губам, запечатывая фразы. – Я все понимаю.

– Нет, ты не то понимаешь. Мне было хорошо. – Вера опустила глаза в чашку. – Я сейчас говорю не то, что подсказывает мне разум. Сама себя не понимаю, а говорю то, что чувствую, и от этого мне страшно.

– Страшно? – Он взял ее руку и прижал к своим губам. – Не бойся, мы же вместе. Ты этого хочешь? Или нет?

– А ты? – робко спросила Вера. Если он ответит «нет», все это исчезнет, и она в очередной раз почувствует себя полной дурой.

Влад приподнялся на локте, обхватил ее, накрыл собой, навис над ее лицом и, глядя в глаза, хотел сказать…

Зазвонил Верин смартфон.

– Ой! – она выскочила из его объятий. – Сейчас же туда, к ним, машина с грузчиками приедет за остальным и через полчаса нам сюда мебель привезут!

Сразу все переменилось, исчезло то неуловимое, что чуть было не соединило их опять.

Грузчики, коробки, сборка мебели для детей – Влад собирал ее вместе с ними, мальчики были в восторге, важно планировали, куда и что лучше поставить. Вначале побаивались подходить к огромным, зияющим во всю стену окнам, за которыми, казалось, сразу начинается небо, потом освоились и стали дурачиться, носиться вместе с отцом по всей квартире, ошалев от появившегося пространства и видов с высоты тридцатого этажа.

Домовитая и деликатная Маша, которая все поняла, но делала вид, что ничего не случилось, лишь загадочно улыбалась, глядя то на Веру, то на Влада.

– Нет! – строго сказала ей Вера, поймав очередной взгляд Маши. – Это не то, что ты думаешь, я просто оставила его ночевать, мне стало жалко отца моих детей, который посреди ночи куда-то поедет. Мало ли что?

– Ну да, я так и поняла. Это человеколюбие. Ты добрая. Я знаю, – хитро улыбаясь, парировала Маша и, не дав Вере возразить, ушла на кухню и тут же принялась готовить ужин на всех.

Их поглотила бесконечная распаковка вещей до ночи, совместный ужин, суета, купание мальчишек. Попутно Вера снимала контент для своих соцсетей, рассказав, что переехала, что квартиру ей сдала подписчица и что отсюда будут красивые выпуски с общением и новыми рецептами. Подписчики ее поздравляли, радовались и писали комментарии поддержки.

И она опять предложила ему остаться. Спали в обнимку. Как до рождения детей. Каждый приказал себе не думать о последствиях. Просто наслаждался присутствием другого. Утром наступило какое-то отрезвление, нужно было расставаться.

Маша уехала на встречу с приятельницей, намеренно оставив их одних, в душе потирая руки в предвкушении развязки.

Вера готовила завтрак, впервые за долгое время на четверых. Размышляла о том, что они не смогут сойтись, что все это бесполезно и люди не меняются.

Влад, приняв душ, пошел будить детей, загнал их в ванную, организовав соревнование «кто быстрее почистит зубы», потом усадил за стол. Все трое влетели в кухню, соревнуясь за первое место по скорости поедания завтрака. Сидели запыхавшиеся, взлохмаченные, одинаково рыжие.

– Два воробья-малолетки под предводительством Капитана Джека! – рассмеялась Вера, раздавая яичницу.

Уплетали за обе щеки, а потом Влад встал, и она почувствовала, что он собирается уезжать, что все это ей показалось, и перед ней так явно предстала невозможность продолжения той сказки, которую она себе опять придумала, что она охнула и села у стола, схватившись за голову, напугав детей.

Влад вернулся, сел за стол и обнял ее, мальчишки обступили родителей, прижались к обоим… Так и сидели все вместе, образуя одно большое целое.

– Мам, а можно папа будет здесь жить с нами? – буквально пропищал Денис умоляющим голосом.

– Ну, пожа-а-алуйста! – на той же ноте подхватил Миша.

Вера замерла, Влад прижал ее еще крепче и одобрительно поцеловал в висок, а она вспоминала их ночь, их жизнь и думала о своих детях, стараясь подобрать верные слова и не совершить еще одну ошибку.

И снова зазвонил смартфон, теперь у Влада.

– Да. Да? Ого! Вот это новость! – просияв, прокричал он в трубку. – А ну, пацаны, кто со мной на «Газели» в Коломну за Кофой поедет?

– За Кофой? – переспросила ошарашенная Вера. – Не может быть, это, наверное, розыгрыш… – обеспокоенно добавила она.

Еще через два часа они все вместе топили печь, пили чай и тискали обалдевшую от повышенного внимания Кофу. Оказалось, что ее подобрали какие-то люди, приезжавшие в гости к родственникам, решив, что такая красивая кошка бездомная. И вот, по прошествии почти года, они приехали снова и привезли ее с собой, а та сбежала и пришла домой. Ее заметили соседи, потом были разбирательства и беглянка, сытая и довольная жизнью в гостях, вернулась в родной дом.

Вера Кофу не отпускала от себя. Кошка терлась о нее своей трехцветной мордочкой и беспрерывно урчала, включив свой моторчик. Нервное напряжение последних дней измотало Веру, она разомлела у печки свекрови, то и дело снимала на телефон свою Кофочку, делилась радостью с подписчиками и была особенно счастлива оттого, что выяснилось, как пропала Кофа и что ее не украли хейтеры. «Значит, – думала она, – все-таки совестливых людей больше».

– Так, наелись, напились, а теперь собирайтесь, я вас кое-куда отвезу! – скомандовал Влад.

Вера смотрела на мужа и не узнавала. Он был каким-то совсем другим, точнее, таким, как давно, в их молодости, когда они еще жили в Коломне, не ссорились, были счастливы, хотя так же, как и сейчас, не имели ничего, а лишь мечтали о своем будущем. Уверенный в себе, настоящий хозяин в этом доме, где он все отремонтировал и довел до ума своими руками, вел хозяйство, был востребован на работе – только за сегодняшний день ему за консультацией звонили раз десять. А сейчас вез их всех куда-то прогуляться. И все это сам по себе, без ее нажима, скандалов и истерик. Невероятно!

Влад остановил машину на берегу реки, откуда открывался потрясающий вид на поле, уходящее за горизонт. Пламенел багровый закат. Внизу, возле воды, ветлы свесили свои длинные «косы», возлежащие на розовом в отблесках низкого солнца песке. У деревянного причала покачивались старые рыбацкие лодки, скрипя ржавыми уключинами, а вдали возвышались над пролеском золотистые купола храмов, луковки которых, окрашенные охрой заката, были одного цвета с макушками Вериных мужчин.

– Вот. Тут будет наш дом.

Влад взял Веру за руку, Миша схватил ладонь отца, Денис, очарованный игрой солнца и воды, чуть отстал, бросил в реку камешек, посмотрел на круги, похожие на плывущие облака, и побежал догонять своих. Запыхался, схватил Веру за руку, и они шли все вместе там, где не было пока ничего, кроме растущей травы, которая расступалась пред ними, открывая путь к их будущему дому.

Вера шла за мужем, наслаждаясь их единением. Они вместе, и у них будет дом, а еще у них будет дочь, уж она-то чувствует это своим сердцем, и по-другому быть не может.

– Да? – Влад остановился и посмотрел на жену.

Вера замерла. Дети стояли не шелохнувшись. Она встретилась с молящими глазами Миши, чуть улыбнулась встревоженному Денису, подняла голову, пристально всмотрелась в чайные глаза мужа, заметив всполохи таких родных солнечных зайчиков, и ответила:

– Да. Конечно, да!

Автобус оказался на удивление современным и комфортабельным. Таню с самого начала, еще когда она только пришла к храму, на место сбора группы паломников, не отпускало ощущение, что она попала в какую-то секту. Хоть она толком и не знала, что это такое, но понимала: это может быть опасно, учитывая ее теперешнее совсем одинокое положение и приличный счет в банке.

«Могут охмурить и забрать все деньги. Полно таких случаев», – подумала она и решила изучить тревожащую ее тему – поинтересовалась в интернете признаками секты.

«Признаки секты: авторитарное лидерство, требование абсолютной лояльности, противопоставление себя миру, изоляция участников, эксплуатация членов», – быстро предоставил затребованную информацию всезнающий интернет.

Таня стояла в стороне от собирающейся группы, прислонившись к старому ветвистому дубу рядом с приходской трапезной, возле которой на днях она оставляла Бурана.

– Татьяна Михайловна? – подбежал к ней запыхавшийся худощавый мужчина примерно Таниных лет, с козьей бородкой, в маленьких очках, запотевших от утреннего тумана, и спортивной шапочке с эмблемой «Олимпиада–80». – Вы Татьяна Михайловна?

– Да, – ответила Таня, скорее машинально отреагировав на собственное имя и размышляя меж тем, откуда у него такой раритет, как эта шапка.

– Ой, хорошо, что я вас нашел, то есть узнал! Меня Глафира Андреевна прислала, точнее, попросила за вами сходить, сказала, что у дуба стоит прекрасная женщина, добрейший человек, ну, вот я вас и нашел! – торопливо объяснил он, просияв в конце то ли оттого, что нашел, то ли оттого, что узнал.

– Глафира? А, поняла. Уже едем? Автобус скоро будет? – уточнила Таня.

– Нет, едем через час еще.

Таня сверила время на смартфоне.

– Через час? Почему? Вроде же в семь выезжаем, – уточнила она, а сама подумала, что «начинается» – наверное, это вот то самое «требование абсолютной лояльности».

– Нет… То есть да. Только наш водитель, ну, то есть из фирмы, которая нам помогает, Ваня, он молодой еще, вот и проспал, бывает такое… Но он уже позвонил и покаялся, все хорошо, а сейчас вас Глафира Андреевна просит в трапезной помочь.

«Хм, „покаялся“! – подумала Таня. – Господи, может, нужно домой уходить, пока точно не вляпалась во что-то. Хотя храм же, не так себе с улицы…»

– Ой, вы извините, я не представился, – мужчина отер руку о полу куртки и протянул Тане рубленую красную ладонь. – Леша, точнее, Алексей Игоревич, – он виновато улыбнулся.

«Опять Алексей, значит, хорошего не жди. Может, какие-то высшие силы дают мне знаки и нужно завязывать с этой идеей?» – мысли плюнуть на все и уйти домой всплывали в голове навязчивыми окнами. Ей было холодно, хотелось в туалет, клонило в сон – словом, мозг уже начал готовить пути к отступлению, но Глафира Андреевна распорядилась иначе.

– Татьяна Михайловна! Как я вам рада! Леша, спасибо, что нашел ее и привел. Я же говорю, что мерзнет, поди, где-то, так и есть, нос-то красный совсем. Давайте-ка куртку снимайте, у нас тут тепло, Леш, прими курточку и повесь вон там, у нас там вешалка для гостей. Видите, как наши мужчины нам все удобно оборудовали? А столы какие классные сколотили! – Глафира стояла около плиты, на которой аж на четырех сковородах румянились блины. Аромат свежеиспеченного теста витал в воздухе, к нему добавлялся сырой запах осенней листвы и каких-то душистых трав, перемешанный с женским потом и паром, поднимающимся от разгоряченных шустрых прихожанок, которые крутились тут же.

Все были чем-то заняты: мыли яблоки, укладывали готовые блины в порционные контейнеры – стопка кружевных блиночков уже высилась возле Глафиры и ее помощницы. Женщины ловко орудовали половниками и, как факиры, закручивали по спирали жидкое тесто на сковородках, пока оно не превращалось в солнечный круг. Другие нарезали прямоугольные кирпичики серого хлеба, разливали пахнущий летом травяной отвар в большие пластиковые бутыли.

Тут же бегали дети разного возраста. Старшие возились с младшими, совсем взрослые помогали матерям. Такого ощущения единства в выполнении общего дела Таня не встречала давно, пожалуй, со времен студенческих отрядов в институте, куда она ездила исключительно из-за того, что без этого не закрывали сессию, сохранив при этом воспоминания о трудовом и радостном единении единении на всю жизнь.

– Доброе утро, Глафира Андреевна! – поздоровалась Таня, начав стягивать с себя куртку, потом прикинула, куда же она тут приткнется среди этого суетливого сообщества, вспомнила про секту, и мозг услужливо подбросил ей еще одну цитату: «эксплуатация членов». – Ой, ну что вы! Я совсем не замерзла, на улице пасмурно, но не холодно, я лучше на воздухе автобус подожду. – Передумав оставаться, она стала пятиться к выходу, не обращая внимания на Алексея, пытавшегося забрать у нее куртку.

– Татьяна Михайловна, Танечка! – Глафира бережно опустила тяжеленную сковороду с очередным полупрозрачным блином, обтерла руки о фартук и стремительно пересекла трапезную, успев по пути прижать к себе пятилетнего шустрого мальчишку, который чуть не сбил ее, играя в догонялки с трехлетним хохочущим карапузом. – Не уходите, вы мне очень нужны. Нам Ирочку нужно отпустить, она у нас кормящая, ей к малышу срочно пора, до отъезда покормить, чтобы он уснул в автобусе, а я одна на четырех сковородках не справлюсь, вот вас и жду. Идемте? – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла Глафира.

И было в ее словах столько уверенности в том, что, кроме Тани, это поручить ну совершенно некому и именно она справится лучше всех, что та, сама себе удивляясь, отбросив сомнения и забыв про навязчивые мысли, порывисто стянула куртку, сама ее тут же повесила на чудом оказавшийся свободным крючок среди десятка разномастных одежд и пошла вслед за Глафирой, которая бежала к своим грозившим подгореть блинам.

Еще через пару минут Таня, облаченная в большой фартук с ромашками – о, боже, только не это! – стояла у плиты и, с переменным успехом орудуя то половником, то сковородкой, беря пример с Глафиры, жарила для всех блины, не думая о том, что ее кто-то эксплуатирует, а сосредоточенно, боясь ошибиться и спалить очередной блинчик, радовалась собственной причастности к такому большому делу.

Глафира стояла рядом, подбадривала и, если Таня, зазевавшись, не успевала перевернуть, то умудрялась и ее блин ловко поддеть лопаткой и шмякнуть на сковороду другой стороной. Обе женщины разрумянились, переглядывались и улыбались деткам, которые так и норовили подбежать и выпросить горячий румяный блинок, а получив его, тут же делились с желающими, разрывая ажурное тесто на кусочки, запихивая их в рот, уплетали, смешно раздувая щеки, а потом, смакуя, облизывали масляные пальчики.

Выехали, усадив детей, уложив скарб, расставив собственные сумки и баулы. Расселись, разместившись в двух автобусах. В одном за всех отвечал сам батюшка – отец Сергий, а в том, куда определили Таню, старшей была Глафира. Она села возле водителя, обсуждала маршрут, советуя, как лучше выехать из Москвы.

Перед отправлением в автобус зашел отец Сергий. Крупный статный высокий мужчина с проницательными добрыми глазами, округлым лицом, украшенным длинной окладистой темно-серой бородой, мясистым носом и пухлыми губами.

– Помолимся, братья и сестры, – начал он низким баритоном, устремляя взор в глаза каждому, перекрестился, и весь автобус притих.

Все сидели на местах, не шелохнувшись. Даже дети, только что чирикающие как стая неугомонных воробьев, замерли, сделались ангельски серьезными и крестились, соединив горсткой три пальчика.

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша. – Отец Сергий перекрестился и еще два раза повторил слова вместе со всеми: – Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!

Таня слов не знала. Молчать было неудобно, и она бормотала вместе со всеми, стараясь уловить смысл и поймать ритм. Рассматривала тех, кто тут собрался. Люди были какие-то не такие. Чем они отличались от привычного для нее круга? Может быть, тем, что их было много и они объединены общей идеей, которая ей пока была не то чтобы чужда, а просто неведома, но веяло от них чем-то непонятным – тем, что она пока не могла осознать, но хотела понять.

– Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно и во веки веков! – отец Сергий осенил всех крестным знамением, нагнулся к водителю и сидевшей рядом Глафире, что-то обсудил с ними. – Ну, с Богом, поехали! Петь-то будете сегодня? – сказал он уже совсем другим, каким-то теплым, ласкающим рокотом и истинно по-отцовски заулыбался в усы и бороду, засмеявшись в конце.

– Будем, батюшка, будем! – отозвались хором со всех мест, подхватив его смех.

– Нам долго ехать? – спросила Таня у молодой девушки с бледным аскетичным лицом, мелкие черты которого контрастировали с плотно прилегающим к бесцветным щекам темно-синим платком. «Болеет, наверное», – подумала про себя Таня, оценив худобу и бледность попутчицы, да еще и на Танин вопрос она ответила не сразу, пришлось повторить.

– Ой, простите, что не ответила. Я молитву читала, в дорогу нам. Отец Сергий начал, а я продолжила. Еще два раза прочла, – оправдывалась девушка. – Ну да ничего, это же хорошо для Господа нашего, все для Него.

Таню передернуло, и опять липкий голосок внутри нее начал зудеть про секту, но запах блинов, которым, казалось, пропахла она сама и ее одежда, напомнил о том состоянии, близком к счастью, что она испытала рядом с Глафирой.

Счастье – одна из самых обсуждаемых и популярных тем после любви. Все хотят любви и счастья и желают их друг другу при каждом удобном и не очень случае. Еще желают здоровья, но если с ним все понятно – что его не купишь, без него никуда и так далее по шаблону, – все желают для галочки, то вот про любовь и счастье – тут интереснее. Вообще они реально есть у кого-то? Или это так же, как со здоровьем? Но оно хотя бы инструментально измеримо, а вот счастье…

Была ли она когда-нибудь по-настоящему счастлива? Таня перебирала фрагменты своей жизни, вспоминала, к чему стремилась, и никак не могла припомнить то самое состояние, да так, чтобы оно длилось хотя бы какое-то время. Поэтому в пустые разговоры о любви и несуществующем счастье не верила, да и не поддерживала. Сегодня же ей было просто приятно и она сумела поймать этот момент, когда они вместе с, казалось бы, совершенно чужой женщиной, которая вела себя с ней так, будто они близкие подруги или даже родственницы, хохотали и готовили блинчики. А ведь они у нее никогда не получались – все комом и на выброс… Тут она вспомнила свой фирменный эффектный жест, когда приготовленная кому-то еда летит в мусорку. Сегодня же она сама напекла стопку прекраснейших блинов, ее все хвалили, а мягкая сдобная Глафира обняла Таню после всего, когда последние капли теста были вылиты на сковородки, и назвала ее лучшей помощницей.

Все произошедшее не покидало мыслей Татьяны еще и потому, что она никогда не была в подобной ситуации – будто бы эти люди заранее знали, какая она, принимали ее, любили ни за что. Да, именно искренне любили и радовались ей, не выискивая у нее недостатков, не желая укорить или задеть, просто и по-доброму с ней общались. Может, это и секта, но какая-то очень хорошая.

– Часа два ехать, сейчас утро, быстро доедем. А вы уже были? – очнулась «синий платочек». – Я Люба, извините, не сказала сразу.

– Таня, тоже простите. Два часа – прилично. Остановки будут?

– Ой, а вы ж не знаете! Вы же первый раз с нами? Да?

– Да. Случайно поехала, – пробормотала Таня, наблюдая за другими пассажирами. Казалось, что все дети из трапезной ехали именно тут, при этом взрослых было мало, что ее удивляло.

– Нет, Татьяна, что вы! Разве ж такое может быть случайно? Я так за вас рада! – просияла Люба, отчего ее бесцветное лицо вдруг вспыхнуло ярким румянцем.

«Лихорадит ее что-то. Может, болеет, еще и меня заразит, и детей полный автобус», – подумала Таня и на всякий случай отвернулась к окну.

– Да, вы не стесняйтесь, спрашивайте, если что, я вам подскажу, мы с Лешей постоянно ездим!

– Спасибо. Хорошо. Спрошу, если что, – обернулась к ней Таня.

– Мы ребеночка хотим, – чуть наклонившись, доверительным полушепотом сообщила ее соседка.

– И что? То есть зачем ездите? Не получается, что ли? – Таня опять не понимала, что происходит и почему незнакомая девушка так откровенна с ней. – А где ваш Леша?

– Леша? – Люба привстала, оглядела автобус, убедившись, что все дети сидят по местам, пригрозила пальцем одному шалуну и села назад.

– Так Леша в другом автобусе, с отцом Сергием, ему там помощь нужна, а я тут Глафире помогаю за детишками присматривать. У нас многодетных семей много, все друг друга знают в приходе, мы часто собираемся, я еще в воскресной школе рукоделие преподаю… А Лешу мне Господь послал. – Она смущенно заулыбалась. – Я же, как и вы, когда-то в храм пришла, думала, что случайно. У меня все умерли: и мама, и отец, и даже собака, да еще и с работы уволили. Вот ведь испытание было. Мне жить не хотелось, дурочке. А тут храм. Соседка затянула, я ж упиралась, а она – пойдем да пойдем, придумала, что куличи на Пасху сама донести не сможет и меня попросила. Ну вот…

– Что «вот»? Пришли в храм, и там Леша ваш стоял? – Таня еле сдержалась, чтобы ее вопрос не прозвучал с издевкой, изо всех сил изображая интерес, заранее не веря в эти сказки.

Ее Леша за ней ходил, ходил, да и выходил. А потом столько лет вместе. Говорят, душа в душу, но это точно не про них. Скорее, он своей любовью ей всю душу вынул. Хотя, что за это субстанция такая – душа? Отец в детстве ей часто про душу говорил и руку к ее сердцу прикладывал, показывая, где она живет, та самая душа, точнее, совесть.

Да, папа говорил, что, когда совесть мучает, это душа болит. А она еще в детстве с совестью договорилась и душу запрятала куда-то далеко, уж слишком они обе ее доставали. Может, потому и не выдержал Лешка, сбежал, что душу ее так и не смог открыть, да устал бороться. Она вроде как даже пыталась ему довериться, было время, когда они понимали друг друга, пока дочка не родилась… Тогда отец, мать и Леша всей семьей на Ладу переключились и для Тани места не осталось. А она, Ладка, такая ладненькая получилась – с именем прямо угадали: всех любит, всем улыбается, на Таню совсем не похожа. И все. Как рукой сняло. Невозможно было принять девчонку, которая у нее любовь всей семьи забрала…

Так и мучилась. Вроде она мать и любить дочь свою должна, а не получалось. Играть в любовь на публике с каждым годом все сложнее, а уж когда дочка выросла, так сама стала ее в нелюбви обвинять.

И Таня, чтобы этот позор не вскрылся, стала с ней конфликтовать. Дочь сбежала из дома, да только хуже стало. Все на стороне Лады. А она – как изгой. Защищалась как могла, а получалось, что обвиняла. Винила себя, а ненавидела их всех.

А теперь, когда одна осталась, едет куда-то в этом автобусе со странными людьми. Хотя, скорее, это она для них странная.

– Так что вы говорите? – прервав поток не свойственных ей, даже пугающих размышлений, Таня вернулась к собеседнице.

– Да нет, то есть да. Как пришла, сразу Лешу и встретила, это три года назад уж было, да только я не готова тогда была. Мы почти год присматривались друг к другу, потом встречаться начали, год назад расписались и отец Сергий нас обвенчал, – тихонько рассказывала Люба, погружаясь в свои воспоминания.

Таня смотрела на свою случайную соседку и удивлялась тому, как можно вот так откровенничать с совершенно посторонним человеком? Да мало ли кто она! «Да, странных много», – заключила она для себя.

– Извините, вернусь к вопросу, когда приедем и куда пойдем? Служба будет? – Таня решила не углубляться в чужие отношения, мало ее интересующие. Подумаешь, ну пришла в храм, встретила мужика, и поженились. В чем экшен, говоря словами Лады.

– Нет. Батюшка говорит, что служить мы можем и в нашем домашнем храме. А туда едем к святыням приложиться, помолиться и на экскурсию. Там очень красивое место. Храм небольшой, аккуратный, мне он зефирку напоминает, стоит на крутом обрывистом холме, а внизу речка змейкой вьется. Осенью просто живописнейший пейзаж, аж душа от намоленности этого места переворачивается… – Она мечтательно замолчала и откинулась на спинку сиденья.

– Я помолюсь и подремлю немного. Меня укачивает в дороге, – нашлась Таня, устав от общения, и отвернулась к окну.

Таня и правда задремала, и снились ей отчего-то Леша да маленькая Лада, которая трогательно к ней жалась, пронзительно смотрела в глаза, тянулась к ней, просясь на ручки, но как только Таня решалась ее поднять, земля уходила у дочери из-под ног и она на Таниных глазах падала в бездну…

– Татьяна Михайловна, Таня, приехали! – услышала она и очнулась от наваждения сна. Разбудил ее голос Глафиры. – Идемте, все уж вышли, Люба вас постеснялась тревожить.

Группа ушла чуть вперед, а Глафира шла рядом с Татьяной, не отпуская ее, сердцем чувствуя, что нужна этой колючей и неприступной женщине. За годы службы при храме она и не таких видела, а потом наблюдала, как оттаивают, учатся прощать, а через это – принимать себя, а там уж и ближнего.

– Я так рада, что вы с нами поехали! И с блинами мне помогли здорово!

– Да, сама удивилась, я, вообще-то, так себе повар, – улыбнулась Татьяна.

На улице как-то незаметно распогодилось. Городок оказался маленький, аккуратный. Осенняя дымка, пронизанная солнечными лучами, создавала эффект мягких акварельных полутонов. Они свернули за угол, обогнув стоянку для автобусов, и перед ними неожиданно явился храм.

«Похожий на зефирку», – вспомнила Таня слова Любы.

– И правда, зефирка! – восхищенно произнесла она вслух, на мгновенье вспомнив о кошке дочери с таким же сладким именем, которая исчезла из ее жизни, не вернувшись однажды из очередного обхода дачных владений.

Время трансформировалось, изменив всех, кто в тот момент присутствовал возле храма, перенеся их в состояние искреннего покоя и умиротворения, каждый ощущал это по-своему, но все вместе они чувствовали какое-то необыкновенное состояние полета. Кто-то говорил, что это полет души, кто-то называл это разговором с Богом, а Тане просто было спокойно. Впервые за долгие годы ее не раздирали внутренние противоречия, не хотелось никому ничего доказывать – лишь чувство вины теребило где-то внутри, но она никак не могла до конца понять, что же это такое, и лишь чуть поеживалась от холода.

Внутрь храма не пошла. Сидела на лавочке во дворе, под раскидистым, искореженным от времени дубом, с которого в замедленном танце кружения опускались листья, с легким шорохом ложась ей под ноги. Вспоминала всех своих ушедших. Почему-то именно тут, в этом маленьком провинциальном городке, близ пронзительно-голубого храма, цветом повторяющего сегодняшнее осеннее небо, они смотрели на нее и радовались тому, что она решилась приехать, зная, как непросто им было привести ее сюда.

Потом всех собрали в местной небольшой трапезной. Батюшка попросил сложить на стол у кого что есть с собой из провизии – для совместного обеда. Мужчины принесли из автобуса блины и травяной отвар, туда же все выкладывали кто что: яблоки, груши, мандарины, хлеб, печенье, пряники.

Таня стояла и раздумывала, класть ли свои бутерброды. Вначале думала, что странно все это, как есть-то потом? Так она съела бы их сама, а тут на всех, что ли, поделят? Потом пожалела, что не знала о такой традиции и не захватила что-то более существенное. И все-таки выложила, немного стесняясь, что такой малый вклад внесла в общий стол, который получился небогатым, но щедрым.

Было шумно и весело, похоже на большой семейный праздник. Все угощали друг друга, передавали еду по рукам, чтобы всем хватило, батюшка шутил и радовался вместе с ними, хвалил детей, беседовал с подростками, по-доброму отвечал на вопросы прихожан. Он оказался очень человечным, Таня и не знала, что так бывает.

Ее настороженность куда-то делась. Она уже вовсю говорила с Любой, помогала Глафире, встала мыть посуду и убирала со стола вместе со всеми.

День пролетел незаметно, и напоследок она все-таки решилась зайти в храм. Накинула платок, чуть задержалась на пороге, еще раздумывая. Торопливо перекрестилась и распахнула неподдающуюся тяжелую дверь.

Внутри было тихо и пусто. Последние лучи солнца, прощаясь, сочились сквозь высокие решетчатые бойницы верхних окон, расписывая тенями лики святых на иконах, отчего казалось, что они ожили и пристально смотрят на Татьяну.

Она постояла в нерешительности, не зная, куда идти. Прощупала глазами уходящий ввысь алтарь, посмотрела на самый верх, поежилась от взгляда Христа, написанного на опрокинутом дне купола, ступила чуть в сторону и оказалась пред ликом Богородицы с младенцем. Ноги сами подвели ее к иконе, она прижалась щекой к окладу, рассматривая бесконечное количество цепочек, колец, сережек, сверкающих под стеклом.

«Сколько судеб…» – пронеслось в мыслях. Таня подняла голову и встретилась глазами с Божьей матерью. Перекрестилась три раза, а что сказать – так и не нашлась. Нагнула голову, развернулась и так же тихо вышла.

Группы во дворе уже не было. Стемнело. Она поспешила на стоянку. Вошла в салон автобуса и растерялась. Все места были заняты, с Любой сидел ее Леша, уставшие дети угомонились, все ждали отправки.

– Сюда, иди сюда! – услышала Таня детский звонкий голос. – Тут твое место.

Маленькая девчушка лет шести – круглолицая, серьезная, с двумя свисающими к плечам тонкими косичками и смешной неровной челкой над прямыми почти бесцветными бровями – глядела на Таню поверх очков своими карими глазами и, не стесняясь, командовала ею:

– Садись. Ты Таня, я тебя знаю.

– Ну привет! А ты кто? – Таня удивилась такой напористости ребенка. Окинула взглядом салон, убедилась, что других мест нет, и присела.

– Я Надя. Ты что, не помнишь? – удивилась девочка.

– Нет. Откуда же я могу помнить?

– Моя бабушка тут главная.

– Глафира Андреевна – твоя бабушка?

– Да. И еще у меня есть дед.

В автобус вошел батюшка. Благословил их на дорогу домой, они все помолились, в это время Таня краем глаза следила за Надей, та старательно бормотала слова, щепоткой сложив пальчики с коротко обрезанными ногтями, не торопясь крестилась и так же косилась на Таню, задумав научить ее делать правильно.

– Надя, а, вот ты где! Танечка, хорошо, что вы с ней сели, я переживала, недосчитавшись вас. Только она такая болтушка, заговорит вас.

– Бабушка, Тане интересно, – утвердительно ответила девочка. – Да, Таня?

– Да, очень. – Таня улыбнулась и выразительно посмотрела на Глафиру, пожала плечами, мол, справлюсь.

Автобус тронулся, девочка прислонила лицо к окну, уперевшись носом в стекло и отгородив ладошками свет салона, чтобы лучше было видно, и долго так сидела, рассматривая дорогу, проплывающие мимо столбы и автомобили.

– Ой, Заю забыла! – насмотревшись, воскликнула она и полезла куда-то в ноги, откуда вытянула рюкзак и выудила из него зайца, от вида которого у Тани екнуло сердце. Он был точной копией той игрушки, которую она когда-то давным-давно купила в подарок своей дочери и которую Лада обожала.

«Надо же, сколько лет прошло, а их еще выпускают», – подумала Таня, справившись с легким шоком от узнавания.

– Вот. Знакомься, это Зая, – девочка усадила на колени розового зайца с сердечком вместо носа.

– А почему имени нет?

– Не знаю. Мне дед его принес и сказал: вот тебе Зая. Я думала, это имя. – Она чуть отстранила игрушку от себя и покрутила в стороны, демонстрируя Тане.

– А у тебя кто есть? – спросила девочка.

– Я взрослая. У меня нет игрушек, – ответила Таня, удивляясь совершенно не детской манере общения этого ребенка. Надя была не по возрасту рассудительной, четко выражала свои мысли, и ей хотелось так же доверительно отвечать.

– Я не про игрушки. Конечно, ты взрослая. Что я, не понимаю? – с жаром ответила девочка. – Смотри! – Надя стала загибать пальцы. – У меня есть дед, бабушка и Зая. А у тебя кто есть?

– А где твои папа и мама? – нарушила ход беседы Таня, решив, что все-таки тут она – взрослая и нужно взять инициативу на себя.

– Мамочка и папочка там, – девочка показала пальцем на потолок автобуса, – У Господа нашего и смотрят на меня. Помогают. Я с ними сегодня в храме разговаривала, – серьезно ответила Надя, еще крепче прижав к себе зайца.

– А у меня все на небе, – так же серьезно ответила Таня.

– Все? – удивилась Надя.

– Все, – подтвердила Таня.

– И дети?

– Дочка у меня была.

– А внучка? И внучка на небе? – продолжала допытываться Надя.

Таня промолчала. Очередная фотография Настеньки – а она знала, что внучку зовут Настей – была прислана Арсением сегодня. Она не раз за этот длинный день думала о том, какое странное совпадение, что именно сегодня год назад умерла Лада и родилась Настя. Кем это было задумано, что день смерти матери стал днем рождения ребенка? И так теперь будет всегда в жизни этой девочки, ее внучки, которая просто копия Лады…

И на сегодняшнем фото, где ей год, Настенька в очаровательном платье с рюшами, белоснежные волосики собраны на макушке и закреплены заколкой с Микки Маусом. Отец нарядил дочь и выслал Тане очередное фото, с которого внучка смотрела на нее незабудковыми глазами Лады, точно такими же, как когда-то в парке Танина дочь смотрела на нее, вся зареванная – так ей хотелось иметь розового зайца… Тогда Таня побежала за этим зайцем, а потом неслась с ним через весь парк назад – хотела, чтобы Леша сказал ей, что она хорошая мать… А Лада, увидев желанную игрушку, так обрадовалась, что кинулась ей навстречу и прыгала от счастья, обнимая плюшевого друга, а потом долгое время всем показывала и говорила: «Это мне мамочка подарила!»

– Нет, внучка не на небе, просто я ее не видела, – остановив воспоминания, тихо ответила Таня.

– Внучку не видела? – удивленно переспросила Надя.

– Да. Не видела, – сказала Таня, а про себя подумала, как можно было быть такой слепой и не видеть, как ее любила дочь, биться за внимание к себе, не замечать ее, соревноваться с ребенком за любовь окружающих, постоянно шпынять ее за то, что она была такой, какой Тане никогда не стать…

– А почему? Она далеко?

– Нет, – Таня помедлила. Достала телефон и открыла галерею фото, где она создала альбом, куда складывала фото Насти. Сейчас их уже было двенадцать. Прошел ровно год.

– Вот смотри. Это Настенька. – Она протянула телефон девочке.

– Маленькая какая. А почему у тебя так мало фотографий? Меня бабушка все время фотографирует, говорит: вот вырастешь и будет тебе память, какая ты была.

– Я не знаю… – Таня впервые с кем-то говорила о Насте. С кем она сейчас была откровенна? С собой или с этим мудрым шестилетним ребенком?

– Какая она? Веселая? – Девочка листала фотографии, смахивая пальчиком изображение на экране, перелистывая месяцы первого года жизни Таниной внучки.

– Знаешь, я никогда ее не видела. Только на этих фотографиях.

– Тебя к ней не пускают? – Надя округлила глаза.

– Нет. Я сама не еду, – произнесла Таня, ощутив, как нелепо это звучит.

– Ты ее не любишь? – разочарованно поинтересовалась девочка, приподнимаясь и заглядывая Тане в глаза.

– Я ее не знаю. Как любить того, кого не знаешь?

– Ты обманываешь! – засмеялась Надя. – Конечно, ты ее любишь, просто играешь со мной, бабушки всегда любят! Я тоже бабу и деда очень люблю! – успокоенно резюмировала она.

Автобус ехал уже достаточно долго. Утомленные дети и их родители дремали, прислонившись друг к другу. Задремала и Надя, устав щебетать. Она совершенно по-детски прислонилась к Тане, обняв своего Заю, закинула на Таню тонкую ручку, свернулась калачиком и тихонько бормотала что-то, улыбаясь во сне.

Таня замерла, боясь потревожить хрупкий детский сон. Одной рукой она обняла Надю, второй в который раз перелистывала фотографии внучки, не в силах справиться с такими редкими для нее слезами.

«Ты прости, прости меня, доченька… – эта мысль пульсировала в ее голове, поднимаясь откуда-то из сердца, где совсем-совсем глубоко ныла проснувшаяся душа. – Прости, прости меня…»

Автобусы вернулись к храму. Все шумно делились впечатлениями, обнимались, пожимали руки, мужчины похлопывали друг друга по плечу, матери собирали уставших от долгой дороги детей, вновь расшалившихся на свежем воздухе.

Таня подошла к Глафире, сказала спасибо и, присев на корточки, попрощалась с Надей.

– До встречи, Надюша! – Она обняла и поцеловала девочку в щеку. Поднялась и добавила, обращаясь к Глафире: – Удивительная она у вас!

– Ой, спасибо! Егоза еще та! – обрадованно сказала Глафира и прижала девочку к себе.

– Вы к нам приходите. Обязательно приходите еще. Мы будем ждать! Да, Надюша?

– Да! – уже стесняясь, подтвердила Надя, держась за бабушкину юбку.

Таня развернулась и пошла в сторону дома, но, сделав буквально несколько шагов за воротами храма, услышала чей-то топот и голос девочки:

– Стой, стой!

Таня остановилась, ей навстречу буквально летела Надя.

– Вот! Возьми! Это для Насти. Твоей Насти! – запыхавшаяся от бега и волнения девочка протягивала ей того самого зайца, и почему-то у Тани уже не было сомнений, что это именно он, тот самый Зая…

В памяти возник вечер, когда ей позвонили из больницы. Было поздно, телефон дочери нашли не сразу и, когда она приехала, там был и Леша со своей женой, и этот непонятно откуда взявшийся Сеня, и они стояли все вместе, а она, Таня, не захотела к ним подходить. А после слов санитарки в окне о том, что пациентка умерла, Таня вышла и, не помня себя, приехала домой, а там дверцы антресоли были раскрыты, стояла табуретка, и вещи разбросаны по полу…

Что, что она там искала?.. Зачем рылась в ее шкафах? Что это было? И вот только сейчас ей стало понятно: Лада искала зайца, свою любимую в детстве игрушку, только уже для своей дочери…

Таня стояла и не могла сказать ни слова, просто протянула руки, кивнула, заставив себя улыбнуться, и пошла, прижимая к себе Заю, ведь Лада звала его именно так.

Дойдя до своего дома, остановилась, присела на лавочку у подъезда, посадив игрушку на колени, сжала ее, и тут пальцы ощутили что-то твердое внутри.

– Точно! Это точно он! Невероятно! – прошептала Таня, нашла потайной кармашек, который когда-то сама сделала, и где Лада, оказывается, хранила ту самую заколку – Таня думала, что потеряла ее.

Серебро потемнело от времени, сделав розы совсем черными.

Таня подышала на металл и, сильно вдавив, потерла заколку о джинсы, стирая налет времени, отчего серебряные розы заблестели в свете уличных фонарей.

– Так-то лучше. – Она заколола украшением волосы, собрав их в хвост, застегнула у зайца потайной кармашек. – Завтра едем к Насте! – громко сказала она зайцу, спугнув птиц, уже заснувших на старой липе возле подъезда – растревоженные, они взметнулись в небо, и Таня проводила их взглядом, встретившись глазами с сияющими незабудками звезд. – К Настеньке! – уже тише и увереннее повторила она еще раз.

В отделении банка было многолюдно, хоть и электронная очередь.

Таня подошла к автомату, выбрала в меню «Переводы и платежи» – «С расчетного счета».

Ее пригласили быстро. Нашла стол с номером, указанным на ее талоне – и вот она уже сидит возле молодой девушки-оператора.

– Прежде чем мы совершим платеж, я должна задать вам несколько вопросов, такие правила, – объяснила служащая банка, набирая что-то на клавиатуре.

– Да, конечно, только можно быстрее? Меня внучка ждет.

– Вы не получали звонков от неизвестных лиц?

– Не получала.

– Вас никто не вынуждает делать этот платеж? Вы тут добровольно?

– Да, я сама себя вынуждаю, давайте уже закончим! – поторапливая девушку, ответила Таня.

– Такие правила, – спокойно еще раз напомнила сотрудница банка. – Диктуйте, кому перевод.

– Дарье Ивановне Лушиной.

– Сумму, пожалуйста, и назначение платежа.

Таня еще раз сверила и пересчитала сумму, убедившись, что это ровно половина денег от продажи квартиры Марфы, и сообщила цифры оператору.

– А назначение платежа как лучше написать? – нервничая, желая, чтобы все скорее уже произошло и ей хватило решимости выполнить задуманное, уточнила Таня.

– Ну, зачем вы переводите деньги Дарье Ивановне? Покупаете что-то или долг возвращаете?

Таня задумалась, отвернулась от девушки, окинула взглядом операционный зал банка, сгибала и разгибала, теребя в руках, обложку паспорта. Потом выдохнула из себя:

– Да. Долг. Напишите: возврат долга. Так и есть…

– Все верно? – девушка повернула к Тане монитор.

– Да. Все верно, – удовлетворенно подтвердила Татьяна.

– Перевод завершен, – уведомила ее оператор.

– Спасибо!

Таня встала, чуть потянулась вверх, расправив плечи, набрала полную грудь воздуха, шумно выдохнула и, освободившись наконец, уверенно пошла к выходу.

В Москве впервые за эту вечную длинную дождливую осень было солнечно.

Таша Муляр

03.11.2025