В лаборатории КБ-3 царила та особенная тишина, которая наступает после ухода последней смены. Вентиляторы тяжелых осциллографов замолкли, гудение трансформаторов сошло на нет, и в воздухе повис густой аромат сосновой канифоли, жженого флюса и старой бумажной пыли. Для Алексея Морозова этот технический запах стал родным. Куда более родным, чем спертый, пропитанный щами и табаком воздух заводского общежития, куда ему предстояло возвращаться.

Алексей сидел за рабочим столом, ссутулившись над листом ватмана, освещенным единственной настольной лампой с зеленым абажуром. В круге желтого света лежали принципиальные схемы, скрученные рулоны распечаток кода Громова и черновые наброски архитектуры «Сферы-80М». Морозов методично водил карандашом по бумаге, простраивая логику дешифратора адресов памяти. Он намеренно тянул время. Ему совершенно не хотелось идти в общагу, где за тонкой фанерной перегородкой сосед-фрезеровщик снова будет глушить портвейн и громко обсуждать итоги хоккейного матча, а по коридору будут носиться с дикими криками чьи-то дети. Морозову требовалась абсолютная тишина. Ему требовался фокус. Компьютерная революция, которую он пытался провернуть в суровых реалиях тысяча девятьсот восьмидесятого года, не терпела суеты коммунального быта.

Тяжелые шаги в коридоре нарушили его уединение. Дверь лаборатории скрипнула, впустив клуб морозного пара, и на пороге возник Иван Михайлович Ильин. Начальник КБ-3 был в расстегнутом тяжелом драповом пальто, на воротнике которого блестели подтаявшие снежинки. Он дышал тяжело, с хриплым присвистом, как человек, только что поднявшийся по лестнице через две ступеньки. От его одежды ощутимо тянуло морозной свежестью и крепким, едким табаком «Примы».

Михалыч молча прошел через всю лабораторию. Он остановился напротив стола Морозова, тяжело оперся о столешницу узловатыми руками и посмотрел на подчиненного долгим, тяжелым взглядом. Затем он сунул руку в глубокий карман пальто и что-то извлек.

Раздался резкий металлический лязг. На чертеж дешифратора, прямо поверх аккуратно вычерченных логических вентилей, упала связка из двух грубых стальных ключей на погнутом алюминиевом кольце. К ключам была привязана суровая нитка с серой картонной биркой. На бирке химическим карандашом был криво выведен номер: «кв. 42».

— Морозов отложил карандаш. Он посмотрел на ключи, затем перевел недоумевающий взгляд на начальника. Холодный металл на бумаге казался чем-то инородным, артефактом из другой реальности, случайно попавшим на стол системного архитектора.

— Это что? — спросил Алексей, хотя его мозг, привыкший просчитывать многоходовые алгоритмы, уже начал выстраивать логическую цепочку, вывод из которой казался слишком фантастическим для советской бюрократической системы.

— Это твоя свобода от соседей-алкоголиков и общей кухни на сорок конфорок, — Михалыч усмехнулся, снимая с головы кроличью ушанку. — Однокомнатная ведомственная квартира в новенькой панельной девятиэтажке на улице Строителей. Седых сегодня лично подписал резолюцию — печать ещё не высохла. Я ему, признаюсь, плешь проел насквозь. Объяснил популярно, что если ведущий конструктор секретного вычислительного комплекса будет и дальше спать вполглаза, опасаясь, что у него из тумбочки упрут чертежи вместе с чистыми носками, то план министерства мы завалим к чертовой матери. Седых сопротивлялся до последнего. Я его с октября долбил. Он говорил, что ты человек новый, в очереди на улучшение жилищных условий не стоишь, профсоюз не поймет. А я ему сказал: «Человек новый, а мозги у него такие, что завод на них еще десять лет в передовиках ехать будет». В общем, выбил. Бери.

Морозов медленно протянул руку и коснулся ключей. В его родном, оставшемся в недосягаемом будущем две тысячи двадцать шестом году, квартирный вопрос решался кликом мышки в банковском приложении, одобрением ипотеки и электронной подписью. Здесь же, в восьмидесятом, жилье было ресурсом сакральным. Оно не покупалось за деньги, оно «выбивалось», «добывалось» и «распределялось» сложнейшей системой бюрократических шестеренок, в которой Михалыч только что провернул настоящее чудо. Холодные, зазубренные края ключей впились в подушечки пальцев, передавая Алексею первобытную, материальную уверенность. Зазубренный металл стал пропуском в автономию.

— Иван Михайлович… — Морозов замялся. — Я даже не знаю, что сказать. Спасибо. Завтра же с утра пойду оформлять ордер в завкоме, и на выходных перевезу вещи…

— Какие выходные, Леша? — перебил его Ильин, опираясь локтем о стол и нависая над чертежами. — Ты понимаешь, как работает система? Дежурная комендантша в твоей общаге уже получила распоряжение. Твоё койко-место отдают молодому специалисту из Воронежа с завтрашнего утра. Так что давай, ноги в руки, вещи в охапку и чеши на новую жилплощадь прямо сейчас, занимай оборону. А в завком пойдешь завтра с утра, ордер оформлять. Бумажки задним числом подпишем, никуда не денутся. Главное — застолбить территорию.

Михалыч выпрямился, хлопнул Морозова по плечу своей тяжелой ладонью и, не прощаясь, направился к выходу. Уже в дверях он обернулся, нахмурив густые брови:

— И Леша… Ты только это… не сожги там ничего своими экспериментами. Дом новый, проводка слабая. Если ты мне панельку спалишь, Седых меня самого в общагу сошлет.

Дверь закрылась, отрезав Морозова от коридора. Он остался один. Взяв связку ключей в кулак, он почувствовал их вес.

Алексей действовал методично, как алгоритм сортировки. Сначала — безопасность. Он аккуратно свернул чертежи дешифратора и базовой схемы «Сферы-80М», убрал их в картонную папку и запер в тяжелом металлическом сейфе в углу лаборатории. Туда же, на самую надежную полку, отправилась серая коробочка с бесценным чипом К580ИК80А.

С собой он взял личный рабочий блокнот, пару общедоступных справочников, пустую пластиковую панельку для микросхемы и толстую пачку писем от радиолюбителей. Все это отправилось в старый, потертый инженерный портфель.

Он подхватил портфель и шагнул в холодный коридор института. Его путь лежал в общежитие — забрать свои немногочисленные пожитки, а уже оттуда — навстречу новой жизни.

* * *

Сборы в общаге заняли ровно десять минут. В старый чемодан из кожзаменителя с металлическими уголками полетели смена белья, бритвенный прибор, кусок земляничного мыла, пара рубах, полотенце и две побитые эмалированные кружки — всё его личное имущество.

Улица встретила его пронизывающим февральским ветром. Втиснувшись с чемоданом в промерзший, дребезжащий автобус ЛиАЗ, Алексей пристроился у обледенелого окна, наблюдая, как мимо проплывают тускло освещенные улицы. Город жил вечерней жизнью: светились окна хрущевок, изредка мимо проезжали редкие «Жигули», освещая сугробы желтоватыми лучами фар.

Выйдя на нужной остановке недалеко от улицы Строителей, Морозов зашагал по скрипучему насту. Чемодан безбожно оттягивал правое плечо, а ручка набитого письмами портфеля впивалась в левую ладонь. Бегство из общаги получилось стремительным тактическим отступлением, и только сейчас, остановившись под уличным фонарем, чтобы перехватить ношу, он осознал всю степень своей непрактичности. Он шел в абсолютно пустые бетонные стены. Ни кровати, ни стола, ни чая, ни даже куска хлеба. Но это его совершенно не волновало. Главное — там была тишина и личное пространство.

— Морозов! — звонкий женский голос разрезал морозный воздух, заставив Алексея вздрогнуть и выпустить чемодан в снег.

Он обернулся. Из-за угла аптеки, кутаясь в пушистый мохеровый шарф, уверенным шагом вышла Анна Смирнова. Журналистка заводской многотиражки, как всегда, выглядела до возмущения уместно и элегантно даже в тяжелом зимнем пальто с меховым воротником. Ее глаза насмешливо блестели в свете уличного фонаря, а на длинных ресницах искрился иней от дыхания. Она остановилась прямо на его пути, преграждая дорогу, и критически оглядела его багаж, уперев руки в бока.

— Выглядишь как шпион-неудачник, которого с позором выслали из страны с одним чемоданом, — констатировала она, кивнув на лежащий в сугробе баул. — Или наша доблестная наука в лице начальства наконец-то доконала тебя, и ты решил сбежать в сибирскую тайгу к медведям?

Алексей выдохнул густое облачко пара, пытаясь размять затекшие пальцы.

— И вам добрый вечер, Анна Львовна. Не угадали. Наука меня поощряет и возвышает. Меня выселили из общежития. Михалыч сотворил бюрократическое чудо и пробил глухую стену Госплана. Я иду по новому адресу: улица Строителей, дом восемь. Ведомственная квартира. Ключи в кармане.

Анна удивленно приподняла тонкие брови, ее ироничная улыбка сменилась искренним, почти детским изумлением.

— Квартира? На Строителей? Морозов, да вы, оказывается, ценный кадр государственного масштаба! Туда только начальников цехов и парторгов селят. Там же дома улучшенной планировки.

— Видимо, я теперь тоже своего рода начальник, — пожал плечами Алексей, наклоняясь и подхватывая отяжелевший от налипшего снега чемодан. — Извините, мне нужно идти. Оформление было стремительным, боюсь, как бы жилплощадь не испарилась до полуночи, превратившись в тыкву.

Анна не сдвинулась с места. Она взглянула на портфель, из которого торчали серые уголки перфокарт и чертежей, затем на его тощий чемодан и подумала, что для работы нужен порядок и пространство, которые ей предстоит организовать. В ее взгляде появилось что-то неуловимо теплое, смешанное с чисто женским, вековым сочувствием к непрактичному мужчине, который умеет проектировать микрокомпьютеры, но не способен организовать собственный быт.

— Морозов, ты хоть понимаешь, куда идешь? — спросила она, меняя шутливый тон на абсолютно серьезный, почти командирский. — Это новостройка. Дом только сдали. Там голые бетонные стены. Там даже лампочки в патроне может не быть, строители их выкручивают. На чем ты спать собрался? На своих перфолентах укроешься схемами?

— Я системный архитектор, Аня. Моя специализация — оптимизация процессов в условиях ограниченных ресурсов. Чемодан вполне сойдет за стол, а мое пальто — за отличный спальный мешок. До завтрашнего утра доживу, а там разберемся по ходу пьесы.

Анна закатила глаза с таким выражением, будто перед ней стоял не гениальный создатель «Сферы», а бестолковый первоклассник, забывший сменку. Она решительно шагнула к нему, бесцеремонно выхватила из его левой руки картонную портфель со схемами, прижав ее к груди, и развернулась в противоположную сторону.

— Эй! — возмутился Алексей, делая шаг за ней. — Там секретные материалы КБ-3!

— Твои секретные материалы сейчас поедут вместе с тобой в «Хозтовары», пока они не закрылись на переучет, — бросила она через плечо, уверенно шагая по расчищенному тротуару. — Оптимизатор процессов выискался. Ты там от обезвоживания к утру помрешь без кипятка. Идем. Магазин за углом, мы еще успеем.

Морозову не оставалось ничего другого, кроме как тяжело вздохнуть, перехватить поудобнее ручку чемодана и покорно потащиться следом за ее стройной, решительной фигурой. В этой женщине была какая-то непреодолимая земная сила, которая легко и изящно ломала его выстроенные логические схемы.

Они успели втиснуться в тяжелые, скрипучие стеклянные двери промтоварного магазина ровно за десять минут до закрытия. Внутри пахло хозяйственным мылом, дешевым линолеумом, олифой и свежей резиной галош. Усталая продавщица в синем форменном халате и белом чепчике недовольно звякнула костяшками на деревянных счетах, всем своим видом показывая, что припозднившимся покупателям здесь категорически не рады.

Анна, не обращая внимания на тяжелые вздохи персонала, уверенно провела Алексея мимо рядов с ведрами и швабрами прямо к полкам с посудой.

— Так, смотри сюда, — скомандовала она, указывая пальцем в вязаной перчатке на верхнюю полку. — Бери вон тот. Синий, эмалированный. Классика жанра. В нем вода закипает за пять минут, и свистит он так, что мертвого разбудит, не то что заснувшего инженера.

Морозов послушно снял с полки тяжелый, пузатый чайник, покрытый густой синей эмалью с белыми крапинками. В нем не было ничего от изящной, минималистичной техники его родного будущего, только суровая советская утилитарность, рассчитанная на ядерную зиму.

— Идем дальше, не стой столбом, — Анна уже переместилась в соседний отдел. — Окна в этих новостройках огромные. Если не хочешь, чтобы весь двор наблюдал, как ты по ночам паяешь свои платы и чертишь схемы, нам нужны шторы.

Она быстро, со знанием дела, перебрала рулоны ткани, отбрасывая слишком яркие или тонкие варианты, и выбрала самые простые, плотные хлопковые занавески неопределенного серовато-зеленого цвета.

— Дешево и сердито. Свет не пропускают, пыль не собирают. Оплачивай, инженер.

Алексей подошел к кассе и выгреб из кармана смятые рубли. Оплачивая покупки, пока кассирша медленно крутила ручку аппарата, он поймал себя на мысли, что эта сюрреалистичная сцена вызывает давно забытое, теплое чувство. Обычная покупка утвари обернулась началом строительства личного мира в новой эпохе.

Они вышли на улицу. Анна несла портфель с бумагами и свернутый в рулон сверток с занавесками, Морозов тащил чемодан и позвякивающий на ходу пустой чайник. Оставшийся путь до улицы Строителей они прошли в комфортном молчании. Морозов просто наслаждался тем, как ритмично скрипит снег под их ботинками и как уверенно шагает рядом Анна, чье плечо периодически касалось его рукава. Впервые за долгое время он чувствовал, что он не один бьется головой о глухую стену огромной, неповоротливой машины времени.

* * *

Новая девятиэтажка встретила их темным, еще не обжитым зевом подъезда. Внутри пахло сырым бетоном, известкой, столярным клеем и кошачьей мочой — неизменным, вечным атрибутом любого панельного дома, вне зависимости от десятилетия. Лифт, разумеется, еще не работал, его двери были зашиты досками. Они молча поднялись по гулким бетонным ступеням на четвертый этаж. На лестничной клетке тускло горела единственная лампочка без плафона, бросая длинные, искаженные тени на одинаковые обшарпанные двери.

Морозов подошел к двери, обитой дешевым коричневым дерматином с медными шляпками гвоздей. Номер сорок два был нарисован белой краской через трафарет. Он достал из кармана связку, снял перчатку и вставил стальной ключ в скважину. Механизм замка был абсолютно новым, еще не разработанным заводской смазкой, и Алексею пришлось приложить немалое усилие, чтобы провернуть его. Замок поддался с громким, тяжелым щелчком, который эхом разнесся по пустой лестничной клетке.

Для Морозова этот механический звук показался выстрелом стартового пистолета. Эпоха общажных скитаний, постоянного контроля и отсутствия личных границ закончилась.

Он толкнул скрипучую дверь и шагнул в темноту прихожей. Поводив рукой по шершавой стене, нащупал пластиковый выключатель. Раздался сухой щелчок, и под потолком вспыхнула одинокая «лампочка Ильича», свисающая на толстом, перекрученном черном проводе.

Квартира предстала перед ними во всей своей спартанской, строительной наготе. Это была стандартная советская «однушка». На полу лежал неровно постеленный, пузырящийся по углам рыжий линолеум, стены комнаты были оклеены самыми дешевыми бумажными обоями в нелепый, бледный цветочек. В комнате не было абсолютно ничего — ни мебели, ни карнизов, ни даже плинтусов. Чугунная батарея-гармошка под окном тихо шипела, отдавая слабое тепло. В воздухе стоял густой, едкий запах свежей побелки, сырой штукатурки, к которому странным образом примешивался въевшийся в одежду Морозова сладковатый аромат канифоли.

Алексей прошел на середину комнаты и поставил чемодан на пол. Он окинул взглядом пустые углы, голые стены, большое темное окно, за которым падал густой снег, освещенный фонарем. И вдруг он понял: это идеально.

Здесь не было чужого визуального шума. Не было чужих правил, расписания уборок и комендантских часов. Это был абсолютно чистый холст. Здесь он мог развернуть свои схемы хоть на весь пол, от стены до стены. Здесь он мог собрать макет программатора, и никто не пришел бы жаловаться на едкий запах припоя или стучать в стену шваброй. Алексей ощутил глубокий покой. Из временщика он превратился в хозяина базы.

Анна вошла следом, тихо, стараясь не шуметь, прикрыв за собой дерматиновую дверь. Она аккуратно поставила портфель со схемами около чемодана и критически огляделась.

— Да уж, хоромы, — усмехнулась она, стягивая шарф и расстегивая пальто. — Акустика здесь потрясающая. Можно оперу петь или доклады читать.

Она подошла к окну, поежившись от исходящего от стекла холода, посмотрела на черную улицу, в которой отражалась желтая нить накаливания их одинокой лампочки.

— Распаковывай занавески, Морозов. Карниза тут, естественно, строители не предусмотрели, но я видела в прихожей моток толстой бельевой веревки и пару загнутых гвоздей. Будем заниматься дизайном интерьера.

Следующие полчаса они работали молча и слаженно. Алексей тяжелой рукояткой отвертки, найденной в недрах инженерного чемодана, вбил два толстых гвоздя прямо в деревянную раму по краям оконного проема. Анна ловко натянула между ними веревку, завязав хитрые узлы, и они вместе, встав на скрипучий подоконник, перебросили через нее плотную ткань купленных штор, распределяя складки.

Когда черное окно было закрыто грубой зеленоватой тканью, комната моментально изменилась. Холодная бетонная коробка превратилась в изолированный, безопасный кокон, отрезанный от шумного завода, планов Министерства, интриг Петрова и грохота штамповочных прессов.

Морозов отряхнул руки от известковой пыли и посмотрел на Анну. Она стояла у окна, поправляя последнюю складку ткани. В тусклом, резком свете подвесной лампы ее профиль казался мягким, уставшим и по-настоящему домашним. Алексей вдруг ясно осознал, что без ее решительного вмешательства он бы сейчас просто сидел на своем бауле в темноте, съедаемый мыслями о нерешенных архитектурных проблемах шины данных.

— Спасибо, — тихо сказал он, нарушая тишину. — Я бы сам не додумался. Я слишком зациклен на работе.

Анна обернулась и тепло улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли ее привычной журналистской язвительности.

— Не за что. А теперь, товарищ главный конструктор, показывайте, где у вас тут кухня. Надо проверить, есть ли газ в трубах. Этот синий эмалированный монстр сам себя не вскипятит.

* * *

Кухня оказалась такой же гулко-пустой, как и комната, за исключением старой, заляпанной белой краской газовой плиты и металлической раковины со ржавыми потеками. Алексей покрутил вентиль на трубе и чиркнул спичкой. Конфорка, к его облегчению, с легким хлопком вспыхнула ровным, красивым венцом синего пламени. Анна набрала в новенький чайник воды из-под крана, которая поначалу шла мутной, и с металлическим грохотом водрузила его на железную решетку плиты.

Через десять минут пронзительный, вибрирующий свист разорвал тишину квартиры, возвещая о том, что жизнь на новой территории официально началась.

Они вернулись в комнату. Морозов положил чемодан плашмя на рыжий линолеум, превратив в импровизированный стол. Из недр баула он достал две побитые эмалированные кружки, захваченные из лаборатории, и мятую пачку дешевого грузинского чая «со слоном». Анна заварила чай прямо в кружках, щедро насыпав заварку и залив сухие листья крутым, бурлящим кипятком.

Они уселись прямо на пол, поджав ноги, по обе стороны от чемодана. Батарея приятно грела спину Алексея, пар от горячего чая поднимался к потолку, смешиваясь с запахом побелки и создавая иллюзию уюта.

Анна обхватила горячую кружку обеими ладонями, грея озябшие на морозе пальцы. Она внимательно смотрела на Алексея поверх поднимающегося пара, изучая его лицо, словно пыталась прочитать сложный чертеж.

— Знаешь, Морозов, — начала она, и ее голос в пустой комнате звучал необычно глубоко и серьезно. — Ты странный человек. Очень странный. Ты работаешь так, будто за тобой гонятся черти. Будто у тебя внутри таймер тикает, отсчитывая секунды до взрыва. Все инженеры в институте живут от аванса до получки, в курилках обсуждают премии, ругают начальство, мечтают о путевке в санаторий. А ты… ты смотришь сквозь них. Ты смотришь куда-то далеко вперед. Куда ты так спешишь?

Алексей отпил обжигающий, терпкий чай. Чаинка попала на язык, он аккуратно убрал ее. Вопрос Анны был прямым, бьющим в самую суть, и он заслуживал максимально честного ответа, насколько это было возможно без раскрытия его истинной, фантастической природы попаданца.

— Я спешу, потому что время — это единственный невосполнимый ресурс, Аня, — медленно произнес он, глядя на темную жидкость в кружке. — То, что мы делаем сейчас со «Сферой», нужно было сделать еще вчера. Страна задыхается без вычислительной мощности. Умы пропадают зря. Я видел… — он запнулся, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, — я знаю, каким может быть будущее, если дать людям правильный, доступный инструмент. Вычислитель в каждый дом. И я не хочу, чтобы мы опоздали на этот поезд. Если мы остановимся хоть на день, нас сожрут бюрократы вроде Петрова.

Она слушала его, не перебивая. В ее темных глазах читалось глубокое понимание. Она не знала технических деталей, не понимала разницы между триггером и регистром, но она безошибочно чувствовала масштаб его внутренней войны.

— И теперь у тебя есть для этого свой личный бункер, — Анна выразительно обвела взглядом пустые обои. — Знаешь, я думаю, эта квартира не должна стать просто местом для ночлега уставшего инженера. Вы с ребятами вечно ютитесь в тесной лаборатории, прячетесь от начальства, дрожите над каждым неучтенным транзистором. А здесь… здесь может быть ваша база. Ваш настоящий штаб. Никаких вахтеров, никакого Петрова с его бесконечными докладными записками о расходе электроэнергии. Чистая инженерия без примеси коммунизма.

Морозов поднял на нее глаза. Эта мысль уже крутилась в его голове, формируясь в логическую концепцию, но услышать ее от Анны было сродни получению официального утверждения проекта.

— Да, — твердо сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Это будет наш тыл. Здесь мы сможем собирать макеты, которые нельзя показывать официальному НИИ до их полной готовности. Здесь мы сможем думать и творить без оглядки на устаревшие ГОСТы.

Анна тепло улыбнулась, допила остатки чая в кружке и легко, по-девичьи поднялась на ноги, отряхивая юбку от невидимой пыли.

— Вот и договорились, товарищ генерал. База основана. А теперь мне пора. Негоже приличной советской девушке засиживаться в пустой квартире у холостого инженера до полуночи. Бдительные соседи не поймут.

Алексей поднялся следом и проводил ее до темной прихожей. Когда она наматывала свой пушистый шарф, он почувствовал острое, почти физическое желание, чтобы она осталась. Чтобы эта холодная квартира наполнилась ее смехом и ее рациональным подходом к жизни. Но прагматик внутри него понимал, что сейчас для этого не время. Сейчас время закладывать технический фундамент.

— Спасибо, Аня, — искренне сказал он, открывая перед ней тяжелую дверь. — За чайник. За шторы. И за то, что привела в чувство.

Она остановилась на пороге, легко коснулась его плеча рукой в вязаной перчатке и заглянула в глаза.

— Обустраивайся, Морозов. И не забудь поспать хоть немного. ЭВМ подождет до утра.

Дверь захлопнулась. Щелкнул тугой замок. Алексей снова остался один.

Но теперь одиночество ощущалось иначе. Изоляция чужака сменилась свободой оперативного простора.

Морозов вернулся в комнату и сбросил тяжелое пальто прямо на линолеум в угол. Подошел к портфелю, который принесла Анна, и опустился перед ним на колени, как перед алтарем.

Пора было начинать настоящую работу.

Он извлек из портфеля толстую пачку писем от радиолюбителей — ту самую корреспонденцию, которая грозила похоронить под собой весь проект «Сферы-80М», если они не найдут способ помочь людям собирать её в домашних условиях. Алексей начал методично, словно раскладывая сложный пасьянс, размещать конверты прямо на полу, используя поверхность чемодана как центральную ось координат. Слева легли штемпели с запросами из школ. Справа — письма от отчаявшихся заводских инженеров. Посередине — тетрадные листы в клеточку от тех, кто уже сейчас, без железа, предлагал свои алгоритмы на бумаге.

Это была база. Их преданная армия, которая пока еще не знала, что она армия.

Морозов достал из портфеля пустую черную пластиковую панельку для микросхемы ПЗУ, которую Люба Ветрова сегодня днем отбраковала в лаборатории. Он задумчиво покрутил кусок пластика с металлическими контактами в пальцах.

Архитектуру они с командой утвердили. Две микросхемы К573РФ2 и логический дешифратор — это было элегантно, это было надежно, это раз и навсегда решало извечную проблему питания. Но если та грандиозная и наглая идея со всесоюзным конкурсом, которая только-только начала оформляться в его голове, выгорит — им понадобятся сотни, а то и тысячи призовых комплектов. Сотни прошитых микросхем ПЗУ.

Как это масштабировать? Отдать на заводы, которые сейчас собирают первую установочную партию «Сфер»? Не выйдет. Во-первых, заводские цеха укомплектованы медленными, капризными программаторами под старые РФ-первые, а перенастройка линии — это месяцы бюрократии. Во-вторых, любой завод — это жесткие тиски Госплана. Попробуй неофициально разместить заказ на тысячу «левых» прошивок для энтузиастов из журнала — и завтра Петров настучит в ОБХСС о нецелевом расходовании государственных мощностей.

А если делать это вручную, здесь, на лабораторной стойке ЕС ЭВМ? Это надо целый отдел на полную ставку посадить только ради того, чтобы щелкать тумблерами и переставлять чипы в колодке.

Значит, производственную базу придется разворачивать самим. Независимо. В серой зоне.

Алексей откинулся назад, прислонившись затылком к теплой чугунной батарее. Программатор — это лишь первый, самый очевидный узкий фронт.

Он слишком хорошо знал историю советской вычислительной техники своего прошлого. Главная трагедия энтузиастов восьмидесятых заключалась не в отсутствии мозгов. Мозгов-то как раз хватало — школьники на бумаге компилировали ассемблер, решая задачи, над которыми в его времени потели бы сеньоры. Трагедия заключалась в тотальном, удушающем дефиците элементной базы.

Опубликовать голую схему в журнале «Радио» — это все равно что показать изголодавшемуся человеку фотографию хлеба. Да, упертые народные умельцы смогут достать «рассыпуху». Сто пятьдесят пятую серию мелкой логики, резисторы, конденсаторы — все это можно было худо-бедно выпаять из списанных заводских плат, украсть из цеха или выменять на радиорынке за спирт.

Но на пути к домашнему компьютеру стояли три непреодолимые бетонные стены. Три компонента, которые обычный человек не сможет достать легально ни при каких обстоятельствах.

Во-первых, ПЗУ. Те самые кристаллы памяти, в которые зашита душа машины — операционная система и бейсик. Пустая микросхема — это бесполезный кусок пластика, прошитая — бесценный артефакт.

Во-вторых, ОЗУ. Оперативная память. Динамическая или статическая — неважно. Это строгие фонды, лимиты, военная приемка. Никакой завод не выбросит микросхемы памяти на прилавки магазинов «Юный техник».

И в-третьих, как ни нелепо это звучало для человека из XXI века — клавиатура. Сборка полноценной текстовой клавиатуры из отдельных тугих кнопок, дребезжащих контактов и герконов превращалась в такой механический ад, который отпугивал половину желающих на этапе пайки.

Алексей окинул взглядом разложенные по линолеуму письма.

«Если мы хотим совершить революцию, мы должны стать не только разработчиками. Мы должны стать теневым Госпланом», — холодная, отрезвляющая мысль.

План начал пунктиром вырисовываться в его голове, пугая своей наглостью.

Шаг первый — найти источники компонентов. Если с ПЗУ вопрос пока решался «золотым браком» с «Вектора», то ОЗУ и блоки клавиатур придется как-то выбивать. Нужно искать заводы, у которых горят квартальные планы по товарам народного потребления (ширпотребу), и предлагать им спасение в виде производства готовых наборов-конструкторов.

Шаг второй — логистика. Как это распространять по огромной стране? Рассылать почтой из КБ? Использовать базу ДОСААФ? Подключить систему «Посылторга»?

И шаг третий, самый важный — броня. Никто не даст им развернуть всесоюзную сеть снабжения радиолюбителей просто так. Это пахло нецелевым расходом госфондов, а то и статьей за хищения. Им будет нужна железобетонная идеологическая вывеска. «Подготовка инженерных кадров для грядущей компьютеризации народного хозяйства»? «Помощь политехническим кружкам по линии ЦК ВЛКСМ»? Седых и Наталья Сергеевна должны будут сконструировать такие докладные записки, от которых расплачется от восторга любой партийный функционер в министерстве.

Вопросы множились, накладываясь друг на друга, образуя сложный граф зависимостей. У него еще не было готовых ответов ни на один из этих вызовов.

Но любую огромную задачу нужно было делить на итерации. И первым пунктом в этом бесконечном бэклоге стояла локальная проблема: как прошить хотя бы тысячу ПЗУ. Алексею нужно было устройство массового поражения. Надежный, как автомат Калашникова, конвейер для записи кода, который можно поставить прямо здесь, на чемодане.

Он потянулся к портфелю и вытащил чистый лист ватмана формата А4 и остро заточенный карандаш. Расчистил место на крышке чемодана, сдвинув в сторону пустую чайную кружку с прилипшими чаинками.

Закрыв глаза на секунду, Морозов представил себе этот механизм. Это должно быть что-то брутальное. Никаких нежных, позолоченных контактов, которые стираются или гнутся после десятого использования. Только суровая советская механика.

Карандаш коснулся бумаги. Алексей начал рисовать, быстро, резкими, уверенными штрихами.

Сначала он вычертил массивное стальное основание. Затем добавил мощный рычаг с эксцентриком. Механизм походил на настоящую молотилку: нажал рычаг — усиленные контакты намертво впились в ножки микросхемы, пробивая любой слой окислов. Отпустил рычаг — прошитый чип выпрыгнул в лоток. И так сотни раз в час, ритмично, как пулемет. К механике он пририсовал черновую схему высоковольтного блока питания с конденсаторами огромной емкости, способными выдавать мощный, короткий импульс напряжения для прожига кремниевых ячеек без малейших просадок.

Он нарисовал этот механизм прямо поверх разложенных по категориям конвертов, словно придавливая надвигающуюся бумажную проблему тяжестью сурового инженерного решения.

За окном, за плотно задернутыми новыми шторами, завывал колючий февральский ветер. Но в комнате было тепло, тихо и пахло будущим. Морозов смотрел на чертеж программатора-молотилки, чувствуя, как внутри разгорается холодный, расчетливый азарт творца.

У него была гениальная архитектура. У него был работающий софт. И теперь у него был собственный штаб, надежно защищенный толстыми панельными стенами.

Сделка с реальностью была окончательно заключена. Эра кочевника подошла к концу. Начиналась эра серийного производства. Сфера продолжала набирать обороты.