Прогремели те слова, которые знала теперь вся страна, – слова Верховного Главнокомандующего о частичной мобилизации.

Они повисли в воздухе как набат, отозвавшись в сердце каждого гражданина. Это был не просто указ. Это был призыв истории, эхо которого докатилось до нас из далёкого сорок первого.

Наша страна, как и тогда, вставала во весь свой исполинский рост, чтобы снова сломать хребет нацизму, возродившемуся на украинской земле.

Повестка пришла быстро, как и ожидалось. Чувство было странное – будто невидимая рука великого часового механизма коснулась именно тебя, приводя в движение одну из миллионов шестерёнок. Родина-мать, как и много раз прежде, призывала своих сыновей, отправляя на защиту своих рубежей тех из них, кому была дорога её честь и судьба. Мы шли по стопам наших дедов и прадедов, тех, кто громил фашистов под Москвой и брал Берлин. Теперь эта очередь дошла и до нас.

Я ехал на машине в военкомат, и знакомые улицы казались мне теперь частью огромного тыла. Включил радио. И тут же сквозь треск помех до меня донеслись жалкие и постыдные голоса:

– Я налогоплательщик, моё дело платить, а воевать – нет… – уверял голос из Тбилиси.

– Есть медицинские справки, нельзя… – лился другой голос из Еревана, явно придумывавший на ходу.

Кто-то с придыханием рассказывал, как срочно улетел в Таллин; кто-то с хитрой ухмылкой в голосе делился «лайфхаками» по отмазке; кто-то приглушённо из какой-то европейской столицы вещал о «нежелании умирать».

Эти «интервью», эти отговорки – всё это был шум. Шум разложения, трусости и предательства. Новости о мужчинах, покидающих страну, звучали по всем каналам. Я выключил эту какофонию с чувством глубокой брезгливости. Как пел когда-то Высоцкий: «Вверх таких не берут и тут про таких не поют». Мобилизация разделила страну на два разных мира, два разных типа людей: одни спешно бежали, другие вставали в строй. Наш осознанный выбор – встать на защиту своей страны.