Нас привезли в Троицкий район Луганской области за двадцать пять километров от ЛБС.

В первый же день нам сообщили, что мы теперь – штурмовая рота, резерв танковой армии на Купянском направлении. На десять дней к нам были прикреплены опытные инструкторы, не понаслышке знавшие, что такое штурмовать укреплённые позиции.

Выгрузились мы в длинной, растянувшейся на несколько километров лесополосе, затерянной посреди бескрайних полей. Полгода назад здесь уже жили солдаты, поэтому нам не пришлось рыть новые блиндажи, и мы заняли старые, лишь немного навели порядок внутри, даже починив печку, пахнувшую дымом и сырой землёй.

Ко мне подошёл 65-й, протягивая литровую армейскую кружку, полную до краёв черным кофе. Я удивлённо поднял бровь.

– Такой объём… Нестандартно.

Он улыбнулся, и в его глазах на мгновение отразился далёкий мирный дом:

– Дома всегда такой пользовался. Налью полную какао, и мои трое по очереди отпивают. Ритуал, понимаешь?

Он рассказал, что до мобилизации работал на «Мосфильме», отвечал за реквизит в каждой сцене.

– Самое сложное было, – голос его стал тише, – когда в конце съёмок какая-нибудь звезда-героиня разрывала контракт. Для новой актрисы приходилось пересматривать весь хронометраж, чтобы восстановить каждый предмет, каждую мелочь… Словно переписывать прошлое.

Я слушал его внимательно, и ему, видимо, было приятно делиться этим сокровенным, кусочком другой, почти нереальной теперь жизни. В этих рассказах была тоска по нормальности.

Утром прибыли инструкторы: Парамон, Черкес, Буря, Бумер и Журналист. Их внешний вид был не то чтобы не впечатляющим – он был шокирующе непарадным. Запылённая, пропотевшая форма, лёгкие бронежилеты с минимумом обвеса, и главное – лица, скрытые под какими-то хаотичными, нестрижеными бородами, волосы, отросшие почти до лохматого вида.

Они совсем не походили на гладких спецназовцев с учебных полигонов. Рядом с ними наша новая, сверкающая камуфляжем и тактильными подсумками экипировка выглядела вызывающе новогодней. Наверняка, у них тут же родилась мысль: «Московские тиктокеры приехали на войну снимать блоги».

Мы в сотый раз погрузились в кузова КАМАЗов и отправились к глубокому оврагу, расположенному в двух километрах от нашей посадки и предназначенному для организации учебных мест.

За день мы создали там мини-полигон с несколькими площадками для личной пристрелки оружия, для стрельб из гранатомёта, с имитацией стен с окнами для отработки стрельбы из укрытий. Уже на следующий день каждый взвод, сменяя друг друга на площадках, отрабатывал учебные элементы по индивидуальной огневой подготовке.

Черкес и Буря занимались с каждым бойцом, поправляя стойку, хват, дыхание.

Парамон учил азам работы из-за укрытия: «Выглянул – очередь – убрался! Не геройствуй! Герои быстро погибают».

Журналист, молчаливый и цепкий, работал с гранатомётчиками.

Бумер вбивал в нас основы взаимодействия в «двойках» – минимальных боевых единицах.

Объясняли они всё доступным, грубоватым армейским языком, без лишней теории, только то, что может конкретно спасти жизнь.

Пять дней ушли на огневую подготовку, следующие четыре – на тактику. Скрытные выдвижения группами в предбоевом порядке, разворачивание в боевой порядок, а затем отработка штурма условных позиций противника с условного рубежа.

Взвод огневой поддержки работал учебными снарядами, подавляя условные вражеские укрепления.

Чера с Барсом не уставали отрабатывать с нами связь, заставляя до автоматизма заучивать утверждённую таблицу переговоров и культуру радиообмена.

– Эфир – не для болтовни! Эфир – для дела! – гремел Барс.

Рации у всех были аналоговые «Баофенги», и только командный состав и замы распоряжались цифровыми «Киросанами».

Мы бегали в бронежилетах целыми днями, пот лился ручьями, но и прогресс был виден невооружённым глазом.

За эти десять дней ребята из растерянных гражданских превратились в подобие настоящих солдат. Конечно, этого было мало, чтобы сделать из нас суперштурмовой отряд, но общее настроение стало боевым, появилась уверенность в себе и товарищах.

В заключительный день мы провели комплексную тренировку по боевому слаживанию в составе всей роты.

Взводами, скрытно перемещаясь в предбоевом порядке, мы вышли на условный рубеж атаки, совершили боевое развёртывание и после огневой поддержки из учебных ВОГов с АГС пошли на штурм.

Я, несмотря на свои сорок с лишним лет, в своём бронежилете бежал в полную силу, показывая молодым, что возраст – не оправдание. Мы пропотели в эти дни и телом, и душой.

На следующий день прибыл майор Киров из командования группировки, чтобы провести с командирами взводов теоретическое занятие по экипировке штурмовиков. Выглядел он как Дольф Лундгрен из «Универсального солдата» – стальной взгляд, идеальная форма, красивая, будто с витрины, экипировка, с эффектно размещённой аптечкой на ремне.

Он рассказывал про «первый эшелон экипировки», с придыханием перечисляя необходимое количество жгутов, перевязочных пакетов и их аналогов, даже продемонстрировал стропу для переноса раненых. Глядя на него, было ясно: сам он на штурмах не бывал, и его опыт ограничивался парадными площадками и теорией. От человека на такой должности ждали разбора тактики, тонкостей выдвижения на рубежи, а он нёс околесицу про набор санитара.

Ещё он сказал нам почти торжественным тоном:

– Перед штурмом будет работать авиация, затем дальняя артиллерия, после – миномёты, потом АГС совершит дополнительное подавление, и штурмовикам, то есть вам, останется только зайти и зачистить опорник.

После таких слов возникало обманчивое чувство, будто эта поддержка вселяет стопроцентную уверенность, а отказ от штурма равносилен измене Родине.

У нас оставалось ещё три дня. Проверив рюкзаки, мы решили докупить всё необходимое.

У меня были два товарища, Павел и Михаил, с которыми мы когда-то строили «Остров Мечты» в Москве.

С началом СВО они вплотную занялись доставкой гуманитарной помощи солдатам и мирным на новые территории. Связь была лишь 2G, но когда я дозвонился до Паши, он несказанно обрадовался. Я попросил его помочь с передачей посылок от родных для моего взвода. Не просил прямой гуманитарки – нам хватало, пусть везут тем, кому нужнее. Он с радостью согласился. В Москве организовали пункт сбора, и встреча была назначена в ближайшем населённом пункте.

Вечером Павел и Михаил приехали целым кортежем из пяти машин: три внедорожника и две «Газели». Мы перегрузили посылки в кузов нашего КАМАЗа.

Я поблагодарил всех, передавая приветы родным на камеру, скрывая лицо под балаклавой. Павел от себя вручил мне хороший бинокль и несколько больших контейнеров с домашними пряниками.

– Это моя тётушка печёт, прямо у себя на кухне, – сказал он с тёплой улыбкой. И передал ещё мешок от неравнодушной бабушки с вязаными шерстяными носками.

Я снова поблагодарил Павла, Михаила и всех, кто с ними рисковал. Ведь дорога в зону СВО была смертельно опасной, а они, гражданские, шли на этот риск ради нас.

Вернувшись в посадку, ребята с каким-то особым благоговением разбирали посылки, подписанные именами и позывными, узнавая почерк своих жён и матерей.

У нас было ещё дня три в запасе, хотя конкретной задачи пока никто не знал.

Утром я провёл занятия по картографии в приложении «АльпинКвест» на смартфонах, подробно показав, как пользоваться картами и определять азимут.

Ночью Барс из снайперской винтовки подстрелил кабана, который бесстрашно приблизился к нашему лагерю. Сибирь, наш бывший ветеринар, разделал тушу и разделил мясо между всеми взводами. Мы устроили праздничный ужин с жареным мясом и кофе со сливками. Это был прощальный ужин перед предстоящим походом в ад.

Я позвонил своей любимой жене:

– Завтра выдвигаемся, связи, наверное, не будет. Поцелуй за меня дочурку. Я тебя люблю, – голос дрогнул, но я сумел взять себя в руки.

Утром поступила команда от Черы грузить всё имущество роты в КАМАЗы и переезжать на новое место ближе к ЛБС для последующего выдвижения на штурм.

Переезд занял весь день. На место мы прибыли только ночью. В кромешной тьме разгрузили снаряжение в очередной посадке и рассредоточились по взводам вдоль неё. Здесь уже были выкопаны блиндажи и линия окопов.

Землянка, в которую я вошёл, была лишена каких-либо благ: сырая, тесная, её единственная функция – укрытие от огня, транзитное проживание на день-два. В нескольких километрах взрывы гремели каждую минуту, в воздухе витало тяжёлое, осязаемое ощущение близкой войны, настоящего переднего края.

Примерно в двух километрах от нас стояла позиция нашего танка. Прямо на наших глазах на него с противным жужжанием спикировал дрон «Баба Яга» и сбросил взрывное устройство. Мы увидели ослепительную вспышку и ночное зарево горящего танка, с разлетающимися в темноте снопами искр. Это зрелище было завораживающим и одновременно ужасающим.

Я, выставив боевое дежурство по два человека каждые два часа, спустился в землянку спать, но сон совсем не шёл.

Утром прибыл начальник разведки местного полка, майор с позывным Зевс – рябое, грубое лицо, сопровождаемое четвёркой молчаливых спецназовцев.

Это был полк, в оперативное подчинение которого нас передали. Он провёл совещание в бронированном кузове «Урала», замаскированном в лесополосе. На планшетах и смартфонах с «АльпинКвестом» он передал нам маршруты выдвижения, координаты наших будущих позиций и точек противника.

В дальнейшем командиры взводов ушли к своим бойцам, а Чера и Барс остались с Зевсом обсуждать детали.

Как мы поняли, основной штурм уже начался. Наша задача, как силы второй волны, – выдвинуться и дополнить накатывающую атаку, закрепиться на взятых позициях.

Весь день мы готовили экипировку: поправляли разгрузки, снаряжали магазины патронами, пулемётчики набивали ленты. Все готовились к бою, и в глазах у ребят, старательно отводящих взгляд, читался немой животный страх.

Поступила команда первому взводу Спрута грузиться в КАМАЗ. Их должны были подбросить на три-четыре километра до рубежа переднего края.

Я же собрал своих бойцов и попытался поговорить с ними о страхе.

– Он живёт внутри каждого из нас, – начал я, глядя в их напряжённые лица. – Древний страж, инстинкт самосохранения. Он сжимает живот ледяным комом, обостряет слух, заставляет сердце колотиться как бешеное. Это и есть страх. И на войне он твой постоянный спутник. Но в этом и есть ключ: он должен быть спутником, а не поводырём.

Я видел, что меня слушают.

– Помните, как Майк Тайсон нервно трясся перед боем? Адреналин закипал в крови, но он не сбежал с ринга. Он превратил эту дрожь в стальную ярость. Но к страху всегда норовит присоединиться паникёр – тот внутренний голос, что нашёптывает: «А вдруг не получится?» Его нельзя слушать. И того, кто сеет панику вокруг, тоже. Не зря же на корабле паникёров – за борт. Не из жестокости. Ради выживания всех.

– Страх – это не враг. Это топливо. Это острота восприятия. Страх нужен не для того, чтобы заставлять бояться, а чтобы предупреждать об опасности. Не дай ему командовать. Опасайся без трусости. Почувствуй эту грань. Заставь страх служить себе. Признай его. Отдели трезвый расчёт от панической выдумки. Доверяй братьям. Дыши глубже. И делай, что должен. Сила не в отсутствии страха. Сила – в шаге, сделанном вопреки ему.

Кто-то слушал, впитывая каждое слово, кто-то сидел, уставившись в землю, погруженный в свои мысли, а на заднем плане непрерывным аккомпанементом рвались снаряды…

Через два часа после группы Спрута уехала группа Людоеда, а с ними Чера. Барс остался командовать ротой в тыловой зоне. Начинало вечереть. В эфире аналоговых раций мы слышали, как группа Спрута из восемнадцати человек начала движение к назначенной точке. Было понятно, что они шли классически: головной дозор – четверо, основная группа – восемь, тыловой дозор – шестеро.

Через тридцать минут Тик-Ток, парень из подмосковного Зарайска, шедший в голове, доложил: «Надо мной висит „Мавик“».

В то время, в октябре 2023-го, культура работы с БПЛА только зарождалась, и командование часто относилось к дронам скептически. Группе приказали: «Не обращать внимания, двигаться дальше».

Ещё минут пятнадцать в эфире слышались их переговоры, шум шагов, тяжёлое дыхание. А потом первый сдавленный крик:

– У нас прилёты! Похоже, из миномёта, стодвадцатка! Азимут не можем определить! Укрыться негде! У нас трёхсотый! – голос был полон ужаса.

Через минуту ещё один:

– У нас тоже трёхсотый!

В течение часа прозвучали доклады уже о шести раненых. Спрут, голос его срывался, доложил, что оказывают помощь и выделяют людей на эвакуацию. Связь с головным дозором пропала – вероятно, все погибли.

Культура радиообмена рухнула после первых же разрывов, и в голосе каждого сквозили паника и отчаяние. Месяц тренировок и первый же штурм для группы Спрута закончился, так и не начавшись, под оглушительным огнём артиллерии.

Это известие легло тяжким камнем и на мой взвод.

Я старался сохранять ледяное спокойствие, бесстрастно анализируя ситуацию, пытаясь рассеять панические мысли солдат.

– Ошиблись с маршрутом, попали на пристрелянный квадрат. Учтём, – Говорил я ровным тоном.

Барс всю ночь вёл переговоры с остатками группы, пытаясь организовать эвакуацию раненых и отвод уцелевших.

Я распределил ночное дежурство и снова спустился в землянку, но сна так и не было.

Утром в семь ноль-ноль, наскоро выпивая кофе, я услышал крик Росомахи:

– Вторая группа Людоеда ведёт штурм! У них уже двое убитых: Капкан и Кот!

Мы бросились наверх и, затаив дыхание, ловили каждое слово в эфире. Слышно было, как Людоед не кричал, а рычал в рацию, управляя боем, распределяя людей. Три пулемётчика, как он докладывал, залегли на бруствере, подавляя огневые точки, а штурмовики ворвались в траншеи, зачищая окоп за окопом.

Наконец, прозвучала победная реплика:

– Опорник взят! Противник выбит! Ждём подмоги для пополнения боезапаса и эвакуации раненых!

Все вокруг взорвались ликующими криками, будто наша сборная забила победный гол. Это несказанно ободрило всех. Однако я понимал – рано радоваться.

– Готовиться! – скомандовал я. – Вечером наша очередь.

Барс сообщил, что группу Людоеда сменят штурмовики из другого полка, а мой взвод должен занять другую посадку. Задача будет поставлена на месте.

Вечером Барс разделил мой взвод на две части для безопасного выдвижения.

Первую половину повёл мой заместитель Уц. Моя же группа должна была выдвинуться утром в пять ноль-ноль. Так я получил ещё одну ночь в тыловой зоне в шести километрах от линии огня.

Весь вечер до темноты опорник, взятый Людоедом, поливали снарядами. Его заместитель Гора каждые десять минут голосом, полным боли и отчаяния (он был уже ранен), просил дать контрбатарейный бой. Людоед тоже требовал поддержки.

Барс пытался выяснить координаты вражеских миномётов и артиллерии, чтобы через старшего начальника нанести ответный удар.

Я спустился в землянку, пытаясь отдохнуть перед боем. Меня посетила крамольная мысль: «А ведь у меня нет сына, нет продолжателя рода. Я могу погибнуть, и на мне прервётся нить». Но тут же я поймал себя на этой слабости: «А если бы наши деды так же рассуждали под Москвой? Тогда бы немецко-фашистские захватчики прошли дальше и стёрли наш народ с лица земли. Но они смирились с реальностью, пошли и победили. Пусть после меня останется то, что есть. Человек предполагает, а Бог располагает».

Невольно в голове пронеслись слова из песни Юрия Шевчука: «Это всё, что останется после меня! Это всё, что возьму я с собой!»

Подъём в четыре утра. Быстро согрел кофе на горелке, начал методично надевать экипировку, проверять каждый подсумок, каждый карабин на рюкзаке. Вышел к КАМАЗу, где уже собрались мои бойцы.

К нам добавили Тренера и Грома – парня из моего военкомата. Пересчитал – нас было двенадцать. Водитель Калина – добрый парень из Курской области, часто рассказывавший о своей маме и её молитвах за него и его брата, обнял меня на прощание.

– С Богом! – сказал он просто. В его глазах стояли слёзы.

Нас высадили на окраине посадки. В предрассветной мгле мы, взвалив рюкзаки, двинулись вглубь, где нас ждали два проводника.

Углубившись в чащу, они велели ждать. Я попытался познакомиться с одним из них, представившись: «Тихий». Он равнодушно скользнул по мне взглядом и буркнул: «Кандалакша». Я понял – он каждый день водит на передовую таких, как я, и ему нет дела до наших лиц и позывных. Мы для него расходный материал.

Когда видимость улучшилась метров до десяти, тронулись. Я сразу распределил бойцов в предбоевой порядок, приказав идти нога в ногу. Мы шли, обходя поле по внутренней части посадки, короткими перебежками преодолевая открытые участки. Пройдя три километра в полной выкладке, группа начала выдыхаться. Проводник завёл нас в овраг, где мы рухнули на землю, пытаясь отдышаться.

В эфире я услышал свою группу Уца – они тоже куда-то двигались. Значит, мы рядом.

Пройдя ещё километра два, мы залегли в кустах по команде проводника: «Воздух!», и над нами с противным жужжанием закружился дрон-корректировщик.

Мы пролежали неподвижно минут двадцать, вжимаясь в землю, затаив дыхание. Один из проводников ушёл назад. Взрывы, сначала далёкие, теперь гремели всё ближе – или это мы приближались к ним.

Меня запросил Чера. Я доложил:

– Проводник ведёт к точке. Ждём, пока небо очистится.

К одиннадцати утра мы вышли к краю посадки. Перед нами лежала последняя пятисотметровая открытая поляна. Последний проводник, показав направление для броска, скрылся в обратном направлении, успев бросить на прощание: «Хорошего боя!»

Над нами снова зависли дроны, и в эфире прозвучало предупреждение: «Камикадзе!» Это были первые FPV-дроны с взрывчаткой, жужжащие как обезумевшие бензопилы.

Мы переждали, пока один из них с воем пронесётся мимо, и начали перебегать поляну двойками, к следующему рубежу. Там нас уже ждал Спрут и, загоняя в траншею, тянувшуюся вдоль поля, проводил по ней метров двести до какого-то укрытия. Траншея была настолько узкой, что моя экипировка с подсумками цеплялась за стены, сдирая комья глины.

В укрытии нас встретил полный нервный офицер с позывным Каспер и начал, тыча пальцем в планшет, ставить задачу. Объяснял он путано и сбивчиво, словно Чапаев Петьке на картошинах. Я понял суть: несколько дней назад был взят опорник ВСУ, но ночью противник контратаковал и почти полностью уничтожил наши силы. Недавно вышли в эфир двое уцелевших, сообщили, что враг снова наступает, и мы должны немедленно прийти на помощь.

Я вышел на связь с Черой:

– Какой-то Каспер ставит задачу штурмовать.

– Выполняй, – был лаконичный ответ.

В этот момент метрах в пятидесяти от нас разорвались два миномётных снаряда, и мы бросились в укрытие.

Спрут с поникшим видом рассказал, как его группу разнесло миномётами. Оставшиеся в живых теперь сидят в погребе соседнего посёлка, боясь высунуть нос.

Из соседнего блиндажа вышел Людоед. Он сообщил, что помощь так и не подошла, и он принял тяжёлое, но единственно верное решение – вывести всех уцелевших вместе с ранеными, так как боеприпасы были на исходе, оставаться означало угодить в плен.

Ко мне подошли Росомаха и Архангел.

– Тихий, – негромко сказал Архангел, – там, куда нас посылают, всех уже убили. Мы не справимся.

Я посмотрел на него твёрдо.

– Неправда. Там остались двое наших, и мы сейчас двинемся им на выручку.

Я понимал, что классическое выдвижение здесь не подойдёт. Разделил всех на боевые двойки.

Первыми – Архангел и Росомаха. Затем – я и Электрик (из взвода Спрута). Далее – Цезарь с Физиком, Вихрь с Голливудом, Турист (из второго взвода) с Бинтом (из четвёртого), замыкающие – Тренер с Громом.

Рядом валялся ящик с гранатами Ф–1. Я набил ими свой сбросник – штук десять.

Архангел подошёл бледный:

– Тихий, изжога замучила до тошноты.

Я скинул рюкзак, достал маленькую бутылочку «Фосфалюгеля» и дал ему отпить. Подошёл Спрут, попросил тоже. Я дал каждому по глотку, и сам принял. Ритуал, будто глоток спирта перед смертельной атакой.

Светило яркое, почти безмятежное осеннее солнце. Архангел и Росомаха, посовещавшись, скинули свои тяжеленные рюкзаки.

– С ними не пробежать, – пояснил Архангел. – Путь девятьсот пятьдесят метров поля и двести вдоль посадки.

Они обнялись на прощание, как обречённые, и первыми рванули через открытое пространство.

– Держать дистанцию сорок метров! – крикнул я им вслед.

Когда они скрылись из виду, я взвалил свой пятидесятилитровый рюкзак и, сказав Электрику: «Держись сорока метров, поехали!», рванул следом.

Повесив рацию на разгрузку, с автоматом наготове я двинулся лёгкой, экономичной трусцой. В голове всплыли слова школьного физрука: «Никогда не стартуй с ускорением, как на короткой дистанции. Стартуй медленно, ускоряйся плавно. Всегда оставляй силы на финальный рывок».

Неожиданно в сознании пронеслась песня «Чижа»:

В рацию мне кричали каждую минуту:

– Тихий, Тихий, меня чуть не убило, миномёт!

Я отвечал спокойным, почти бесстрастным голосом:

– Не паникуем. Продолжаем движение. Я уже впереди.

Тропинка была накатана гусеничной техникой.

На середине поля я начал натыкаться на свежие трупы. Пять, десять… Один солдат лежал, свернувшись калачиком с застывшей протянутой рукой.

Многие лежали с открытыми глазами, застывшими в последнем удивлении, глядя в серое небо или в какую-то незримую даль, которую уже никогда не увидят.

Всего я насчитал около пятнадцати тел до самой посадки.

Всё поле было изрыто воронками как лунный пейзаж, порождённый адом. Над головой неумолимо висел «Мавик».

Я ускорил шаг. Взрывы рвались в десятках метров, земля содрогалась. Оглянувшись, я увидел, что Электрик сильно отстал. «Догоняй! – крикнул я. – С меня крепкий чай!» Он кивнул и прибавил скорость.

На этом пути жизнь и смерть сплелись в нерасторжимый клубок. СУДЬБА выбирала, кому уцелеть.

Дорога свернула вправо, сузилась до тропы. Теперь через каждые пять метров лежали изуродованные, разорванные снарядами тела.

Пробежав ещё сотню метров, я увидел опорник и двух солдат, которые махали нам из окопа. Деревья вокруг были словно обугленные спички, без единой ветки. На поверхности валялись десятки трупов, в самых неестественных позах, с рюкзаками за спиной, из которых они так и не достали ничего. Всего с начала пути до опорника я насчитал пятьдесят четыре тела. Картина была апокалиптической.

Один из солдат, отчаянно жестикулируя, кричал: «Быстрее, ко мне!»

Я подбежал и спрыгнул в окоп, который оказался мне по горло. Голова оставалась на поверхности. Инстинктивно присел. Сквозь оглушительный грохот разрывов мы кричали друг другу в уши.

– Наконец-то! Сколько вас?

– Двенадцать! – проревел я, пытаясь перекричать вой.

– А где первые двое? – он показал в сторону фронта.

– Там, в землянке. Надо вылезти и пробежать метров тридцать до следующего окопа.

Опорник представлял собой четыре бойницы, развёрнутые в сторону тыла (теперь нашего), с входами со стороны противника, соединённые стометровой линией окопов, и две отдельно стоящие землянки, до которых нужно было добегать по поверхности.

– Вы… «Вагнера»? – спросил он, окидывая взглядом мою качественную экипировку.

– Нет. Мобики.

– Вот те на, – разочарованно выдохнул он. – Мобики мобиков на штурмах меняют. Вот и пришло это время.

Электрика, едва он подбежал, сразу отправили в дальнюю землянку. В трёх метрах от окопа с воющим звуком врезался в землю миномётный снаряд. Нас засыпало комьями земли и обломками веток.

– А где враг? – закричал я.

Он показал в конец траншеи:

– Там был ночной бой. Кажется, никого живого не осталось, наши там полегли. Мы туда ещё не ходили.

Я понял, что кроме меня, сейчас никто не решится на зачистку трёх передовых бойниц неподалёку.

Сняв автомат с предохранителя, в низкой, пригнувшейся стойке я двинулся по траншее. Ко второй бойнице нужно было свернуть по ответвлению вправо и пройти метров двадцать. Узкий ход, пахнущий сырой глиной и порохом. Уже при подходе было видно, что она пустая – тёмный прямоугольник амбразуры ничего не скрывал. Но я, как учили, не доверился первому впечатлению: одновременно с выставленным стволом резко заглянул за бревна укрепления, чтобы убедиться в этом окончательно. Пусто. Вернувшись в основную траншею, двинулся дальше. Третья бойница от прямого попадания снаряда на половину была разрушена. Её, развороченную, с грудой брёвен и земли я заметил ещё издалека – она стояла ровно посередине между второй и четвертой, если считать целые.

Пришлось замедлить ход, цепляясь за осыпающиеся края стен. Заглянув в чёрный провал, я увидел в дальнем, ещё держащемся углу тёмный, прислонённый к стене труп погибшего. Лица не было видно, только сгорбленная, неестественная поза. А ближний угол был густо завален обгоревшими, почерневшими вещами, похожими на комья чёрной земли. Оттуда тянуло гарью и чем-то тяжёлым, сладковатым. Проверив угол глазами и стволом, двинулся дальше, к следующему тёмному прямоугольнику в стене.

Поперёк траншеи лежало дерево и пришлось встать на колени, чтобы на четвереньках проползти вперёд, при этом направление ствола держать в сторону возможного противника. В последней никого не было…

Я выглянул из окопа и увидел на поле метров за триста движущиеся силуэты.

По рации передали: «Внимание, противник движется в сторону опорника!» Не дожидаясь их приближения, я вскинул автомат, поймал в прицел коллиматора первую фигуру и выпустил короткую очередь. Сменил магазин – ещё одна.

Ушёл в укрытие на перезарядку, и в этот момент наши миномёты отработали по наступающим. В прицел я больше никого не видел – видимо, отступили, поняв, что опорник занят.

Но артобстрел по нашему новому укрытию усилился. Я вернулся по окопам и увидел, как боец встречает мою последнюю двойку. Нашёл удобный выход и перебежал в отдельно стоящую землянку на самом фронте. Она была крошечной, два на два с половиной метра. «Не блиндаж в Барвихе», – мелькнула мысль.

Внутри в углу, забившись как испуганные дети, сидели и дрожали от страха Росомаха, Архангел и Электрик.

Обстрел становился всё яростнее – противник, видимо, засёк наше прибытие и решил сместить нас с позиции артиллерией. Один из снарядов ударил прямо по краю крыши из брёвен, внутрь посыпались щепки и земля. Росомаха, у которого началась истерика, закричал:

– Тихий! Они сейчас нас всех тут убьют, закопают в этом «блинчике»!

Я посмотрел на него холодно и сказал тихим, но стальным голосом:

– Солдат, вы потеряли боевой дух. А это серьёзнейшее преступление.

Затем снял рюкзак и повесил его на торчащий из крыши гвоздь.

– Всё будет хорошо, – добавил я уже спокойнее.

Моё внешнее спокойствие подействовало на них как ушат холодной воды. Они понемногу стали успокаиваться.

Переждав ещё несколько разрывов, я выскочил из землянки и, перепрыгивая через поваленные деревья, запрыгнул в окоп, нырнув в бойницу к своим ребятам.

– Раненые есть? – первым делом спросил я.

– Нет, все целы, – доложили мне.

Те двое мобиков, что нас встречали, вскоре ушли в тыл к своему подразделению.

Теперь опорник был полностью на мне. Я разместил бойцов в двух бойницах по четыре человека. В первой – Цезарь, Физик, Турист и Бинт. Они были бледны, глаза выдали шок от увиденного поля смерти. Каждый, наверное, уже представил себя на месте тех, чьи тела остались там, на земле.

– Тихий, – негромко сказал Цезарь, – этот опорник пристрелян. Мы здесь не усидим, рано или поздно накроют.

Я положил руку ему на плечо:

– Держись. Запросим поддержку.

Я указал им их сектор обстрела – левый фланг, и приказал организовать дежурство по очереди.

Пробежал во вторую бойницу. Там были Вихрь, Голливуд, Тренер и Гром.

– Командир, – пожаловался Вихрь, – спину сорвал, надо менять.

– Договорились. Первым на ротацию пойдёшь.

Голливуд, молодой парень, сияя своей голливудской улыбкой, бодро отрапортовал:

– Всё в порядке, командир! Я даже не испугался!

Я видел, что он врёт, пытаясь скрыть страх, но его наигранный оптимизм был лучше истерики.

Позвал Тренера, и мы пробежали до последней бойницы, укрываясь от свиста снарядов.

Объяснил ему сектор ответственности – правый фланг. Вернулся в свою землянку, где сидели Архангел, Росомаха и Электрик. По рации вызвал Уца. Он доложил, что находится в шестистах метрах в другом конце этой же посадки, потерь нет, закрепились. От сердца отлегло – мой взвод был в сборе и цел.

Достал цифровую «Киросан» и вышел на Черу.

– Чера, задача выполнена. Потерь нет.

Он ответил благодарственным тоном:

– Тихий, принял. Спасибо.

Чувствовалось, что принял информацию с облегчением. Понимал: сегодня он сможет доложить командованию, что штурмовой взвод Тихого закрепился на позиции. И главное – без потерь. Маленькая, но победа.

Ещё не стемнело, как в эфире раздалась длинная пулемётная очередь со стороны Уца, затем голос Сибири:

– Они пытаются обойти нас с фланга!

Завязалась перестрелка, длившаяся минут пятнадцать. Наконец, Уц доложил:

– Отбились. Враг отошёл.

Ещё одна маленькая победа.

Барс добавил в эфир:

– Братцы, молодцы! Координаты передавайте, мы им сейчас насыпем!

Мы, вчерашние гражданские, возможно, выглядели любителями на фоне кадровых военных, но тот факт, что мы смогли потягаться с ними на передовой, воодушевлял несказанно.

С наступлением темноты артобстрел стих – ночью видны вспышки выстрелов – огневые позиции легко засечь. Исчезли и дроны.

Я вышел из землянки и осмотрелся. Мы были на высотке, обзор был отличный. Справа – поле и дорога на холмы, за которыми виднелся спальный район Купянска и какое-то предприятие. Прямо – поле и посёлок-развязка. Слева – дорога к железной дороге.

Опорник имел тактическое значение, но цена, заплаченная за него, казалась непомерной. Хотя, кто я такой, чтобы судить? Войну каждый видит со своего окопа. Полковник – с карты и сводок. Лейтенант – с КП роты. Дроновод – с экрана монитора в чёрно-белых пикселях. Сержант – из щели между камнями, куда прячется от осколков. Солдат – с земли перед своим прицелом. На всех уровнях командования могут ошибаться.

Достал из рюкзака тепловизор и распределил ночное дежурство, первым поставив Архангела. Достал бутылку с водой, сделал долгий глоток. И только тут заметил, что из четверых в землянке рюкзак только у меня.

– Вам всем на десяток лет меньше, чем мне, а поленились рюкзаки тащить! – прикрикнул я. – Теперь будем вчетвером с одним рюкзаком жить?

Но тут же понял, что отчитываю их, как своих детей-несмышлёнышей. Дал каждому попить, достал протеиновые батончики. Они ели их медленно, смакуя каждый крошечный кусочек, как изысканное лакомство.

Проверил посты. Ребята в других землянках тоже пришли в себя, сказали, что еда у них своя есть, но вода закончилась. Вернувшись, я по «Киросану» запросил у Черы воду и провиант. Он пообещал прислать гонца к семи утра.

Пока было тихо я подтащил бревно к землянке, соорудив из него козырёк, а из плащ-палатки сделал дверь. Получилось нечто вроде предбанника, который расширил наше жизненное пространство.

Вынесли тело погибшего из землянки, перекинули через бруствер. Трупный запах въелся в стены и спальники, вызывая тошноту, но к нему постепенно привыкаешь.

С наступлением темноты прилетели дроны-«кукушки» со сбросами. Тяжёлый гул моторов на низкой высоте был хорошо слышен. Было около шести сбросов, но после дневной артиллерийской канонады эти взрывы казались лишь хлопушками, хоть и более прицельными.

В семь утра ещё в темноте я отправился к условленному месту – сгоревшей технике в середине посадки – за рюкзаком с провиантом. Ребята, ещё не отошедшие от вчерашнего шока, боялись высунуть головы. Нужно было показать пример. Уже у самой техники, заслышав жужжание «камикадзе», я нырнул в яму под поваленными деревьями, где лежало несколько тел. Затаился. Дрон пролетел мимо. Крикнул:

– Есть кто?

Отозвался боец Курсант из взвода Людоеда. Он передал мне рюкзак и спросил:

– Трофеи есть?

Я покачал головой:

– Жизнь висит на нитке, а думаешь о прибытке?

Взял рюкзак и побежал назад.

По пути подобрал гранатомёт РПГ–7, оброненный, видимо, Цезарем или Физиком. Добежав до окопа, передал его Бинту и велел вызвать по одному представителю от землянок для раздела сухпайка.

На рассвете снова загрохотало. Длинная очередь из пулемёта, и голос Уца: «Накат!» Противник снова попытался атаковать с левого фланга. Но Сибирь и 65-й отбили атаку. Чера с помощью наших дроноводов с воздуха координировал действия.

После отбитой атаки начался самый страшный шестичасовой артобстрел. По нам били всем, что было, включая танки. Снаряды ложились так, что земля содрогалась, а внутренности выворачивало.

Я жевал армейскую жвачку – вычитал где-то, что она помогает снять давление на уши от разрывов.

В рацию я кричал координаты, пытаясь организовать контрбатарейную борьбу. Чера и Барс отвечали, что пытаются связаться со старшими. Шесть часов ада.

Я предположил, что враг готовит новое наступление: под прикрытием этого огня между разрывами просматривает в бинокль местность, но противника не было видно. «Опять эта мысль – каждый видит войну из своего окопа. Возможно, у наших проблемы со снарядами, с логистикой…»

К обеду обстрел стих – видимо, и у врага обеденный перерыв. Архангел, уже окончательно освоившийся, взялся за готовку. Я достал газовую горелку, и он сварил нам горячую кашу и кофе. Мы впервые за долгое время поели досыта горячего. Лица у всех порозовели.

– Вот, после хорошего обеда и война не война, – заметил я.

Но вскоре обстрел возобновился, хотя уже и не такой яростный.

С наступлением сумерек я обошёл посты. Ребята заметно воспряли духом.

Тренер, сидя в бойнице, сказал:

– Тихий, я думал, это никогда не кончится. Повернешься на один бок – взрыв рядом, на другой – ещё один. Замер на месте – опять разрыв. Слава Богу, закончилось.

Я похлопал его по плечу:

– Держись, братан. Мы справимся.

Вспомнил, как в детстве, в жаркое сухое лето, я собрал всех дворовых ребят, и мы молились о дожде. И он пошёл. Я мысленно повторил ту детскую молитву, прося дождя, чтобы укрыл нас от дронов.

И случилось чудо – полил сильный, непрерывный дождь. Мы с Архангелом вышли и, не боясь «глаз с неба», натянули над окопом маскировочные сети, значительно расширив своё жизненное пространство.

Утром Чера сообщил, что к нам придут два «карандаша» – союзники-разведчики, и что будет налажена ротация – по четыре человека через день. Пришли двое – Якудза и Верный, поселились в соседней землянке. Нас стало больше. Дождь лил два дня. За это время подошли специальные группы, которые эвакуировали большинство тел погибших. Мы наполнили все пустые бутылки водой, немного обустроили быт.

Ротацию проводили по жребию. Я достал три спички, одну надломил:

– Тяните.

Короткую вытянул Электрик.

– Ты завтра – на ротацию.

Он обрадовался.

– А почему три? – спросил Росомаха.

– Меня не в счёт, – ответил я.

С каждым новым бойцом, прибывавшим на ротацию, я проводил инструктаж. Вот пришёл Джордан.

– Прежде чем выйти из землянки, послушай небо. Услышал выход снаряда – присядь, жди разрыва. Если бьют не по нам – двигайся. Если по нам – в укрытие. Наша задача: держать опорник, пока идёт общее наступление. Мы создаём плацдарм. Главная задача – выжить!

Так я говорил каждому.

Когда дожди прекратились, обстрелы возобновились, но уже не с такой плотностью. Ребята научились определять координаты вражеских орудий и оперативно докладывать.

Быт в окопе был сведён к примитивному, «животному минимуму». Землянка – наша «берлога» – всегда пахла сыростью, потом, порохом и сладковатым, приторным запахом разложения, который въелся в бревна и земляные стены. Мы привыкли к нему, как привыкаешь к фоновой боли.

Спали вполуха, в полном обмундировании, прижав автомат к себе, как ребенка. По очереди дежурили у выхода, чтобы успеть запрыгнуть от внезапного прилёта, вглядываясь в темноту через прицелы ночных тепловизоров, уши напряжены до предела, пытаясь отличить шорох ползущего разведчика от шелеста ветра в мёртвых, обугленных ветках.

Утро начиналось не с пения птиц, а с далёкого или близкого грохота арты. Первым делом – проверка связи и доклад «жив-здоров». Потом – скудный завтрак: несколько глотков процеженной и кипяченой воды, размоченный в ней сухарь или полоска вяленого мяса. Сигареты стали валютой, их берегли, докуривая до самого фильтра.

Мы не мылись неделями. Грязь засохла коркой на коже, смешалась с потом и салом. Лицо покрывала густая, нечеловеческая усталость. Но в глазах, особенно после удачно отбитой атаки или точного попадания нашей артиллерии, проскальзывала искорка – не радости, нет – скорее, злорадного удовлетворения, что ещё один день прожит не зря, что врагу нанесён урон.

Именно в такие моменты, сидя в окопе и деля с ребятами последний пакетик чая, я ловил себя на мысли, что эти грязные, пропахшие смертью траншеи стали нашим домом. Ненавистным, опасным, но домом. Здесь мы делили последнее, здесь спали, прижавшись друг к другу для тепла. Здесь, преодолевая страх, отражали атаки. Эта окопная жизнь, тяжёлая и беспросветная, закаляла нас, сплачивала в некое подобие семьи, скреплённой грязью, потом и кровью, пролитой вместе.

С провизией было не легче. Привезти горячее питание было невозможно. Сухпайки, что нам передавали, часто были взяты с убитых. Это был невольный, жуткий грабёж, диктуемый инстинктом выживания. После прилётов, если была хоть какая-то передышка, мы, преодолевая внутреннюю дрожь и отвращение, подползали к телам погибших из других подразделений. «Прости, брат, – шептали про себя, отстегивая чужой рюкзак, – тебе уже не надо, а нам ещё воевать». Каждый такой рюкзак тяжело давался нам морально, напоминая о той цене, которую заплатили другие.

Но и эти пайки несли на себе следы войны. Консервные банки бывали пробитыми осколками, и их содержимое, смешанное с ржавчиной и грязью, приходилось выкидывать. Шоколад и галеты часто были раскрошены взрывной волной в труху. Мы аккуратно разворачивали смятые, пропитанные пороховой гарью упаковки, вытряхивали крошки на чистый бинт и делили их, как последнее сокровище.

Однажды в пайке, доставшемся от погибшего, мы нашли заветренный, наполовину съеденный батончик «Сникерс». Его разломили на четыре части, и каждый, зажмурившись, медленно рассасывал свой крошечный, липкий кусочек, пытаясь растянуть это давно забытое удовольствие из прошлой жизни.

А Архангел, тот самый, что ещё недавно трясся от страха в землянке, нашел своё призвание в хозяйственных и инженерных делах. Он не только фильтровал воду и варил еду.

Однажды, во время ночного обхода периметра, он наткнулся на искусно замаскированный вход в небольшой погребок – бывший склад ВСУ. Оттуда он притащил два потрёпанных мешка. Из них на свет божий явились настоящие сокровища: десятки банок тушёнки, «сделанной в Украине» и подписанной забавной для нашего глаза кириллицей «Тушнина», пачки бельгийского кофе в пакетиках, лапша быстрого приготовления и супы-минутки. Это открытие стало для нас настоящим пиршеством.

Но главной его специальностью стало минно-взрывное дело. С наступлением темноты Архангел, как тень, проползал по переднему краю нашего опорника, и его умелые руки выставляли растяжки и минные заграждения на всех вероятных путях подхода противника. Он работал молча, сосредоточенно, и после его ночных вылазок мы все чувствовали себя чуть спокойнее, зная, что наш периметр теперь защищён не только бойцами, но и невидимой смертоносной паутиной.

Разведчики рассказали, что в километре есть ещё один опорник ВСУ, откуда и идут вылазки. Его много раз пытались штурмовать, но безуспешно.

На девятый день Якудза и Архангел, надеясь на опыт первого, решили сделать разведку. Я, вероятно, зря, разрешил. Их засекли, открыли огонь, и вскоре по ним начали работать миномёты. Архангел притащил на себе раненого Якудзу. Осколки пробили ему оба бедра. Он был в шоке, лицо искажено болью и страхом. Мы оказали первую помощь, наложили жгуты, я сделал укол обезболивающего. Крови было много. Эвакуировать сразу не могли – начался обстрел.

Архангел, не раздумывая, вызвался вынести его вместе со Скаутом. Они вернулись через два часа, доложив, что доставили его в пункт сбора раненых. Я был горд за Архангела – из напуганного «салаги» он превратился в надёжного и смелого бойца.

Утром – снова бой. Пулемётные очереди и работа вражеского танка с железной дороги. Я успел засечь его и доложить координаты, но он скрылся.

Через час меня вызвал Джордан с мрачным голосом. В землянке за ним был Джаггер, наш санинструктор, весь в грязи, с трясущимися руками.

– Тихий… – начал Джаггер, голос его срывался. – По нашей землянке… прямое попадание… От танка… 65-й… он был у входа… его… его разорвало пополам. Прямо на моих глазах. Одю контузило, раненый… он убежал. Я… я чудом выжил… дополз до вас.

Для меня это был удар ниже пояса. Первая невосполнимая потеря в моём взводе. И самый жизнелюбивый, самый светлый человек – 65-й, с его литровой кружкой, рассказами о «Мосфильме» и троих детях. Он, который всегда был на позитиве, который делился последним. Теперь его не стало. Я отвернулся, сжав кулаки, чтобы не выдать охватившей меня боли и ярости.

– Пусть земля ему будет пухом, – прошептал я, вытирая внезапно навернувшуюся слезу.

Мы все понимали, что можем погибнуть, но когда это происходит с твоим товарищем, с тем, с кем ты делил хлеб и страх – это ранит по-особенному, оставляя в душе шрам, который не затянется никогда!

Через три дня на ротацию ушёл Архангел, а пришёл Сибирь, который именно теперь, в этих условиях проявил себя особенно ярко. Когда на несколько часов стихал огонь, он моментом превращался в главного «арсенального». Устраиваясь прямо в окопе или в тесной землянке, он собирал у всех автоматы и пулемёты, и под аккомпанемент дальних разрывов и свиста осколков его сильные, привыкшие к тонкой работе пальцы разбирали затворные группы, прочищали стволы шомполами, смазывали механизмы.

– Солдат, чьё оружие чисто – живой солдат! – говорил он своим негромким, уверенным голосом, заставляя даже самых нерадивых отдавать ему свои «стволы».

Он же организовал «мастерскую» по снаряжению магазинов, следя, чтобы каждый патрон был чист и правильно уложен в ленту. Эта его методичная, спокойная работа под вой снарядов действовала на ребят успокаивающе, возвращая крупицу нормальности и контроля над ситуацией.

Сибирь был человеком кристальной честности и прямоты. Он никогда не говорил о других «за глаза», любую проблему или недовольство высказывал человеку прямо в лицо, но делал это без малейшей злобы, как-то по-деловому. Он не терпел интриг, сплетен и шептаний в углу. Его авторитет был так высок, что при нём даже самые отъявленные болтуны предпочитали держать язык за зубами. В его присутствии чувствовалась какая-то особая, суровая справедливость.

Провизию нам по-прежнему носил Казах, весёлый парень, штатный повар роты, превратившийся в такелажника.

Чера спросил, не хочу ли я на отдых. Я отказался, попросил лишь найти мой рюкзак с витаминами, сменными носками и контейнером пряников. Завтра у Сибири предстоял День рождения, хотелось его порадовать.

Казах нашёл рюкзак и передал его. Барс по рации поздравил Сибирь, и все ребята в эфире присоединились к поздравлениям. Сибирь рассказал, как тяжело было отбивать «накаты», как они пытались штурмовать другую посадку, и он получил лёгкое ранение, но отказался от госпиталя: «Как я вас, братва, брошу?» Он сообщил, что за три недели наша рота потеряла до 50% личного состава ранеными и убитыми, осталось всего сорок штыков. Сибирь был настоящим патриотом, человеком стальной воли и ясных убеждений. К сожалению, таких, как он, мало в нашей армии. И в стране.

Мы сварили кофе на всех и разделили «тётушкины» пряники. Я переодел носки – неописуемое блаженство. Сидя в окопе, меня посетила глубокая мысль, развившая прежнюю: «Каждый не только видит войну из своего окопа. Он ведёт из своего окопа свою войну».

Окоп – это не только траншея под Купянском, набитая холодной землёй. Окоп – это стол волонтёра, заваленный собранной гуманитаркой, где каждая банка тушёнки, каждая аптечка – это выстрел по врагу, это спасённая жизнь. Окоп – это кресло старой бабушки, чьи пальцы, несмотря на дрожь, терпеливо вяжут тёплые носки, чтобы согреть солдата. Это кухня тётушки, где она печёт пряники. Всё это их линия обороны.

И, конечно же, самый глубокий и тяжкий окоп – это сердце матери, жены, сестры, ребёнка. Их окоп – это гулкая тишина дома, где каждый звонок отзывается и надеждой, и страхом. Их война – это ежедневное ожидание, вера, написанное сообщение, посылка с любимыми сладостями и тёплыми носками. Их бой – это борьба с отчаянием, это сохранение домашнего очага как крепости, куда боец должен вернуться.

Приближался день рождения моей жены. Я любил её безумно и хотел как-то поздравить. Вспомнил стихи своего друга Сергея Ефимова и попросил Акулу, мобилизованного из Тамбова, снять на телефон моё поздравление, чтобы после ротации переслать ей.

И пусть она знает, что мы воюем здесь не из ненависти. Ненависть – плохой попутчик, она выжигает душу. Мы воюем ради любви. Любви к нашим детям, нашим старикам, нашей земле. Чтобы то Зло, что пришло, не захлестнуло ту любовь, что мы храним в своих сердцах. Чтобы у наших дочерей было будущее. Чтобы по утрам они могли спокойно пить какао из больших кружек, а не прятаться в подвалах от снарядов. Мы щит. Грубый, железный, в грязи и крови, но щит, за которым жизнь должна продолжаться.

Прошло ещё несколько дней. Обстрелы продолжались. Чера сообщил, что мне пора на отдых.

Рано утром я вышел в тыловой район. На командном пункте, устроенном Черой и Барсом в подвале разбитого дома, я увидел, как на меня смотрят глаза товарищей из боевого братства – с уважением и признанием. Барс обнял меня:

– Братец, хорошо выглядишь.

Чера сказал:

– Тихий, спасибо тебе за всё. Отдохни сегодня. От роты мало ребят осталось. Опорник рядом с Уцем надо брать. «Союзники» помогут профессионалами, и твоя помощь нужна. Завтра с утра – к Уцу.

Я, конечно, согласился.

* * *

Ночь провёл в относительном покое, но тело и нервы помнили каждую минуту на передовой. В пять утра, в кромешной тьме я уже выдвигался к позициям Уца.

Опорный пункт противника, растянувшийся на двести метров в длину и сто в ширину, был словно разъярённый, осаждённый форт. Два фланкирующих пулемёта на востоке и севере, стрелковые позиции на юге и наблюдательные посты на западе – каждый клочок земли простреливался. Но у каждой крепости есть своё слабое место. Здесь это была мёртвая зона на юго-востоке, стык между всевидящим оком пулемёта и зорким наблюдателем.

Именно сюда, в эту щель в обороне, устремился первый боец, неся на себе четыре одноразовых гранатомёта. Пока напарник прикрывал его огнём, он занял выгодную позицию. С этой точки весь опорник был как на ладони, без единого препятствия.

Раздался хлопок выстрела, и первая реактивная граната понеслась к восточной огневой точке. Затем, почти не целясь, на юг, на север, на запад. Точные выстрелы накрыли ключевые узлы обороны противника.

Пока враг приходил в себя от внезапного удара, начался второй акт атаки. Бойцы двух групп, словно тени, рванули с ускорением. Одна – к северной стороне, другая, огибая периметр, – к западной. В это время первый боец, холодно оценив обстановку, выпустил ещё две гранаты: одну по южной позиции, где засели четыре ВСУшных стрелка, и две – по западным наблюдательным постам. Хаос и паника стали его союзниками.

С юга в прорыв устремились ещё три бойца. Координатор действий оставался в центре, направляя их, как дирижёр управляет оркестром. Тем временем последний боец совершил дерзкий обход через север и вышел в тыл к западным позициям, обрушив на ошеломлённого противника шквальный огонь.

Оборона противника рухнула мгновенно. Расчёты на южной позиции были уничтожены сразу. Два пулемётчика, пытавшиеся покинуть северную позицию, были сражены выстрелами в спину. Ещё один был убит при попытке бегства с восточного направления. Один из врагов остался в восточной точке и был добит осколками гранаты. То же самое произошло и на севере – граната Ф–1 положила конец сопротивлению внутри укрытия. Те, кто попытался бежать с запада, были настигнуты и ликвидированы.

Лишь одному из обороняющихся удалось вырваться и скрыться по тропе на северо-запад в сторону других укрепрайонов. Ещё один враг, поняв бессмысленность сопротивления, сдался в плен.

Победа далась не без потерь. Один из атакующих бойцов был убит на месте прямым попаданием снаряда из автоматического гранатомёта, бившего с дистанции в восемьсот метров.

Но команда прозвучала чётко и ясно: «Всё чисто!»

Опорник был взят. Оставалось лишь закрепиться на завоёванном рубеже.

Нарушив субординацию, я спросил у Уца по рации:

– Уц, апартаменты не по статусу?

– Тихий, чем богаты… – парировал он.

Моя новая позиция оказалась в двухстах метрах от опорника – восемь ячеек на два человека каждая, вкруговую, без ходов сообщения. Размер – 70 см в ширину, 180 в длину, с «лисьей норой». Про эти «апартаменты» я и говорил.

– Перемещаюсь к вам с юга, – предупредил я по рации и, пробежав по окопам, втиснулся в крошечную землянку, бывшую вражескую огневую точку. Мы быстро вынесли свежие тела и заняли оборону. Почти сразу начался обстрел.

В землянке, размером один на 2,5 метра, нас было трое, когда к нам втиснулся четвертый – Лёва, контрактник из Нижнего Новгорода. На СВО он с первых дней. Мы мгновенно нашли общий язык. Жилистый, быстрый, с умным и расчётливым взглядом настоящего вояки. Я тут же начал улучшать наше укрытие, соорудив козырёк. Лёва удивленно наблюдал:

– Ты, наверное, строителем был?

– В прошлой жизни, – кивнул я.

– Славный денёк сегодня, – заметил он.

– Для кого-то последний, – мрачно парировал я.

Мы едва помещались вчетвером сидя. Два других контрактника, Малыш и Самурай, просматривали записи с трофейного GoPro.

Вдруг сквозь грохот разрывов я услышал нарастающий, знакомый жужжащий звук.

– Всем тихо! – крикнул я.

В следующее мгновение FPV-камикадзе врезался мне в ногу. Мир замедлился и сжался в точку. Я зажмурился, мысленно уже представив скорый взрыв…

Но взрыва не последовало. Открыв глаза, я увидел, что подвесной заряд просто отвалился, а сам дрон, перевернувшись, заглох. Все четверо хором на выдохе прошептали: «Неразрыв!»

Малыш, недолго думая, схватил неразорвавшуюся шашку, выскочил из землянки и швырнул её как можно дальше в поле. Лёва тут же доложил о случившимся по рации.

Мы все по одному рванули из восточной землянки: я с Лёвой – в западную, Малыш с Самураем – в северную. В западной было уже трое, плюс мы вдвоём – яблоку было негде упасть. Лёва, прижавшись к стене, прошептал:

– Сейчас второй прилетит туда же. Потом вернёмся.

Мы переждали, услышали взрыв на месте нашей прошлой позиции и, убедившись, что небо чисто, ринулись обратно.

Я сразу занялся расширением укрытия, соорудив над окопом навес из брёвен и веток. Вскоре ко мне подбежали Цезарь и Гусь, несказанно обрадованные встрече. Успели даже вскипятить воду и сварить кофе.

Через час – снова жуткое жужжание «бензопилы». Мы плотно завесили вход спальником и забились в дальний угол. Взрыв прогремел прямо у входа, засыпав его землёй. Адресная работа дронов была куда страшнее хаотичного артобстрела. Мы снова рассредоточились. Цезарь и Гусь ушли в северную землянку, мы с Лёвой остались вдвоём.

Вскоре наша артиллерия, наконец, отработала по позициям противника – видимо, подавили и расчёт FPV, и досаждавший нам миномёт.

Был уже вечер. Я достал из рюкзака баночку вяленого мяса, сварил кофе. Сидя в тесноте, мы с Лёвой закусывали солёным мясом и строили планы. Нужно было оборудовать НП на северо-западе.

Поступила команда собрать трофейное оружие и броню для отправки командованию.

Мы с Лёвой и ещё парой бойцов собрали несколько АК–74 и пулемёт Ares Shrike. Вечерело.

Я отошёл от землянки с лопатой, чтобы начать копать НП. В это время подошла группа за трофеями, и на несколько минут образовалась кучка из восьми человек. В суматохе никто не услышал зловещего свиста падающей мины…

Раздался оглушительный взрыв. Ударная волна долбанула мне в плечо и шею, сбила с ног. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. По наитию, как говорится «на автомате», я пополз обратно к землянке. Рядом один за другим рвались новые снаряды. Я вполз внутрь, где вповалку сидели шестеро, и, переползая через них, рухнул в дальний угол.

– Шея… плечо… – просипел я.

Лёва достал фонарик:

– Тихий, у тебя кровь. Под броником.

– Не страшно? – спросил я, уже понимая ответ.

– Шутишь? – строго сказал Лёва. – Ты «трёхсотый».

Я передал по рации: «Ранен. Трёхсотый». Спросили, могу ли эвакуироваться сам. Короткий ответ: «Да».

Дождавшись паузы между разрывами, я оставил рюкзак ребятам, проверил автомат и выскочил из землянки.

«Двигаюсь на эвакуацию!»

Путь в три с половиной километра по темноте, через поле, усеянное трупами и воронками, дался мне невероятно тяжело. Нога подворачивалась, рана ныла, кровь сочилась по спине. Я шёл, стиснув зубы, движимый одной мыслью – дойти. Над головой пролетел «Мавик», но ему я был не интересен.

На пункте эвакуации меня уже ждал Джаггер. Он помог снять бронежилет, уложил в укрытии, быстрыми, точными движениями засыпал рану кровоостанавливающим порошком, наложил давящую повязку. Потом снова помог надеть броник, взвалил мою здоровую руку себе на плечи и повёл вглубь тыла в медпункт, где можно было оказать полноценную помощь.

Дорога до медпункта в ближайшем населённом пункте показалась вечностью. Каждый шаг отзывался резкой болью в плече и шее, голова кружилась от потери крови.

Наконец, мы добрались до полуразрушенного здания, где и был развёрнут медпункт. Внутри пахло антисептиком, пылью и сыростью. Санитары усадили меня на стул, сняли бронежилет. Затем вкололи обезболивающее и антибиотик.

Вошёл Чера, его лицо было уставшим, но уверенным. Он крепко сжал мою ладонь:

– Тихий, всё, брат, отвоевался. Спасибо. Ты молодец, держались, как надо.

С ним зашёл Барс, всегда более эмоциональный, обнял меня одной рукой, стараясь не задеть рану:

– Выздоравливай, братец. Опорник держится, твои ребята – орлы. Теперь наша очередь.

В его глазах читалось неподдельное облегчение, что ещё одного из своих вывезли живым.

Меня внесли внутрь и уложили на стол. Подошёл медбрат, мужчина лет сорока с усталыми, но опытными глазами. Он аккуратно разрезал мою форму и снял повязку, которую наложил Джаггер. Его пальцы осторожно ощупали рану, затем он взял пинцет и зонд. Я стиснул зубы, глядя в потолок.

– Везёт же некоторым, – медик покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то вроде профессионального одобрения. – Твой броник тебя спас. Видишь?

Он указал пинцетом на глубокую вмятину и рваный край бронепластины на моём жилете, валявшемся рядом.

– Осколок вошёл по касательной, рикошетом. Слепое осколочное ранение в первую зону шеи. Глубина – сантиметра четыре. Но траектория… – он присвистнул, – совсем немного, буквально пара сантиметров в сторону – и он бы порвал тебе подключичную артерию или дошёл до сердца. Ты в рубашке родился, командир.

Молча кивнув, я посмотрел на свой израненный броник, которому я стал вечным должником.

Я закрыл глаза, слушая привычный уже гул артиллерии, но на этот раз издалека.

Я был жив.