Формирование штурмовой роты было назначено в пятнадцати километрах от штаба полка. Местом дислокации выбрали небольшую, укрытую от посторонних глаз рощу, примыкавшую к давно заброшенной деревне. Воздух здесь был иным – густым, насыщенным запахом влажной земли, хвои и тревожного ожидания.

Командование ротой, к удивлению многих, принял единственный офицер в полку, согласившийся на эту должность – старший лейтенант Чера. Мускулистый, с фигурой атлета, он был воплощением самодисциплины и требовательности. В его глазах читалась усталость, не физическая, а глубинная – от всей этой войны. Как раз у него недавно закончился контракт, и он, находясь в коротком отпуске, пытался передохнуть от службы, когда пришла повестка по мобилизации. Война вновь настигла его, не дав и глотка свободы.

Его заместителем назначили прапорщика Барса – человека активного, дотошного, вникавшего в любую, даже самую мелкую проблему солдат. Ходили слухи о его обширных связях в Москве, где до мобилизации он занимался организацией взаимодействия бизнеса с городской администрацией. С первого же часа моего пребывания в роте стало ясно: оба командира настроены на реальный результат, а не на показную отчётность. В их поведении не было и тени казёнщины, лишь холодная, деловая целесообразность.

Структура роты была классической: три штурмовых взвода и один – огневой поддержки.

Командиром первого взвода стал сержант Спрут – молодой, спортивный парень из Оренбурга. История его была типичной для многих: переехал в Москву, женился, начал обустраивать новую жизнь, и тут – повестка. Явился в военкомат без проволочек.

Второй взвод принял младший сержант по прозвищу Людоед. Прозвище это было дано ему не из-за кровожадности, а исключительно из-за внешнего сходства с одноимённым мультяшным героем. Ростом под два метра, с грубым шрамом, пересекавшим щеку, и громовым басистым голосом, наведённым на окружающих как ствол, он был живой легендой. Незаменимый опыт получил во время срочной службы в войсках спецназа, успел повоевать в Сирии.

Четвёртый, взвод огневой поддержки, возглавил сержант Киса.

Командиром третьего взвода назначили меня, в то время ещё рядового.

«Вот и всё, – пронеслось в голове. – Теперь ты за них в ответе. За жизни подчинённых. Ты, у которого за душой лишь год мобилизации и горы прочитанной теории. Как ты будешь смотреть в глаза их жёнам и матерям, если не сможешь их вывести?» Это была гнетущая, физически ощутимая тяжесть на шее, словно петля, которая лишь ждёт момента затянуться. Но эти мысли нельзя было показывать. Ни единой гримасой, ни интонацией. Они должны видеть в тебе уверенность, даже если внутри всё сжимается в холодный ком.

Мне предстояло познакомиться с моими подчинёнными, стать для них не только командиром, но и наставником, готовить их к самому жуткому на войне – к штурму.

С самого начала отбросил мысль о том, что буду петь им патриотические песни про то, как мы всех денацифицируем и демилитаризируем, или использовать воспитательные приёмы «классического» армейского характера.

Моя ответственность иного порядка, чем у генералов, чертящих стрелы на картах. Она была конкретнее, человечнее, но от этого не менее ужасной. Мне нужно было знать в лицо каждого бойца, заглянуть каждому в глаза, а возможно, и в душу. Предстояло подготовить их физически, морально, тактически и выполнить главную задачу, которая для меня затмила все остальные: обеспечить им шанс выжить в бою. Ведь это были не профессиональные солдаты, а вчерашние гражданские: отцы, мужья, сыновья, с семьями, со своими непростыми жизненными историями, которых спецоперация вырвала из привычного мира и «швырнула» сюда.

Теперь первым делом мне нужно было психологически донести до них чудовищную формулу войны, которая сводится к двум простым, но ужасающим вещам: быть готовым убивать и быть готовым быть убитым.

Здесь не до высокопарных слов. Только холодный расчёт. Только умение заставить себя выстрелить первым. Не из ненависти, не из ярости, а из суровой, безжалостной необходимости. Так же трезво и холодно нужно было принять возможность собственной гибели.

Не как личную трагедию, а как факт, как статистику. Эта ясность, это принятие не ломает волю, а наоборот закаляет. Это была та реальность, с которой мне предстояло столкнуться лицом к лицу, и провести через неё своих людей.

Исходные данные для решения этой задачи были, мягко говоря, не впечатляющими. Мой взвод даже не был ещё полностью сформирован, шла бесконечная штатная подборка военнослужащих.

Сначала к нам привезли четверых разведчиков-добровольцев. Раньше они служили в первом разведывательном взводе роты. Я был с ними знаком, но поверхностно.

Первый, с позывным Тайга, был снайпером. Родом из Хабаровска, с детства ходил с отцом на охоту, научился метко стрелять, овладел искусством маскировки. Из его скупых фраз я узнал, что у него трое детей: двое от второй жены и один от первой, но первая жена не давала ему видеться со старшим ребёнком. Война для него стала не только фронтом, но и бегством от личной драмы.

Второй – Уц из подмосковного Орехово-Зуево. Типичный бывший хулиган с пронзительным взглядом и врождёнными лидерскими качествами. Он был инициативен и требователен, в первую очередь, к себе. Я сразу увидел в нём стержень и назначил его своим заместителем.

– Слушай, командир, – сказал как-то Уц, когда мы остались одни. – Ребята крепкие, но зелёные. Особенно те, что с других рот прибыли. Им надо не только стрелять учиться, но и головы включать. Давай я с ними по-простому, по-хулигански, а ты уже стратегию выстроишь.

Это предложение было как раз кстати.

– Договорились, Уц. Ты их совесть и их злость. Я буду мозгом.

Третий – Сибирь из Новосибирска. Перебравшись в Звенигород, женился, работал ветеринаром, растил двоих детей. Про него можно было сказать: спокойный сибирский медведь. Он был пулемётчиком, его надёжность ощущалась почти физически. Как-то раз, глядя, как он чистит свой ПК, я спросил:

– Не тяжело? Семья там… дом…

Сибирь поднял на меня спокойные, немного усталые глаза.

– Тяжело, командир. Но если не мы, то кто? Детям моим потом за эту землю отвечать? Лучше уж я.

Больше он ничего не сказал, но эти слова многого стоили.

Четвёртый – Старый. Ему было сорок семь, он был старше всех в роте. Переехал из Оренбурга в Москву ещё в лихие девяностые. Опытный, видавший виды, он также был снайпером. Его возраст и опыт вызывали невольное уважение.

Затем начали подвозить бойцов из других подразделений, с которыми раньше мне не доводилось пересекаться.

Архангел – сапёр, перебравшийся в Подмосковье из Вологодской области. Обучался сапёрному делу несколько месяцев перед отправкой. Холост, в разговорах проскальзывала набожность, что и отразилось в его позывном.

Цезарь – из спального района Москвы, самый младший, пятый ребёнок в многодетной семье. Из трёх братьев мобилизация коснулась только его. Был гранатомётчиком.

Физик – помощник гранатомётчика, быстро сдружившийся с Цезарем. Тоже из спального района, до призыва увлекался рок-музыкой, даже панковал, а в школе любил физику, чем и обосновал свой позывной. Между ними постоянно возникали диалоги, скрашивающие рутину.

– Цезарь, смотри, траектория полёта РПГ–7 – это же классическая парабола, если не учитывать сопротивление воздуха! – говорил Физик, с упоением разглядывая гранатомёт.

– Отстань со своей физикой, – отмахивался Цезарь, но с ухмылкой. – Ты лучше скажи, в кого из нас эта парабола полетит, если я промажу?

– В тебя, брат. Однозначно в тебя. Закон подлости, – парировал Физик.

«Уже семь, целая разведывательная группа», – мысленно прикидывал я, оглядывая своих новых подчинённых, когда их собралось семеро.

В голове крутилась навязчивая мысль: в мире полно людей, которые с умным видом рассказывают «что надо делать». Но крайне мало тех, кто может толково объяснить и показать «как именно это сделать». Вот тебе, получай – разбирайся с личным составом, готовь каждого к боевой задаче. Ты для них теперь и тот, и другой. И как теперь, интересно, это совместить?

Мне предстояло навсегда отказаться от парадигмы «что делать» и погрузиться в пучину «как». А что касается самой задачи, то царила полная неопределённость. Никто, включая, как поговаривали, командира полка, не знал, что нас ждёт. Просто была дана команда – готовить штурмовиков.

Сейчас представлю идеальную стратегию: «Мне необходимо разобраться с личным составом, организовать быт, организовать боевую подготовку, затем выработать замысел. Когда получу боевую задачу, отвести их в бой и победить». И на этом всё, с точки зрения большой тактики и с точки зрения командиров высшего звена. Это звучало бы как исчерпывающая инструкция. «Ты красавчик! – сказали бы мне. – Рассказал, как и что делать? Иди и делай, побеждай. Тебе всё сказали!»

Но дьявол кроется в деталях. «Иди-ка организуй быт, иди управляй в бою!»

Кто-то, сидя в уютном кабинете, скажет: «А что сложного? Берёшь взвод и берёшь опорник!» – так рассуждают только те, кто сам никогда ничего подобного не делал. И тут вспомнилось выражение Сергея, офицера ССО, с которым свела меня судьба: «Концентрируйся на следующем шаге, не ставь эфемерные цели».

Горизонт планирования моей дальнейшей жизни остановился на выполнении одной-единственной ближайшей задачи – выжить в предстоящем штурме. Всё остальное отошло на второй план. В любое свободное время, которого было катастрофически мало, я пролистывал на своём смартфоне литературу по военному делу, в особенности по штурмовым тактикам, пытаясь хоть как-то компенсировать недостаток опыта теорией.

Следующими подвезли: Степь, Вируса, Соседа и Химика. Всех доставляли на КАМАЗах в кузовах сразу со всем скарбом, который они успели нажить за год службы по мобилизации.

Степь – молодой, но с серьёзным, взрослым взглядом. Срочную службу отслужил в «десантуре» и был настроен по-боевому.

Вирус – служил в спецназе ГРУ, и в его манерах, в обращении с оружием сквозила уверенность профессионала.

Сосед – простой деревенский парень, попавший в штурмовую роту, по слухам, за какую-то провинность в своём прежнем подразделении.

Химик – молодой парень из московского спального района, жил с матерью. Когда я спросил его о позывном, он растерялся. Я поинтересовался, чем он занимался на гражданке.

– На складе работал, – ответил он. – С бытовой химией.

– Значит, будешь Химиком, – заключил я.

Потом прибыли: Америка, Гусь, Вихрь, Пряник, 65-й, Калина, Директор, Дембель, Чёрный, Одя, Росомаха, Сталь и Голливуд.

Команда собиралась пёстрая, разношёрстная, и в каждом нужно было разглядеть не только бойца, но и человека.

А ещё у меня был верный товарищ – пёс по кличке Патрон. Его приютили ещё вместе с Лешим, и животное почему-то привязалось особенно ко мне. Я забрал его с собой, и теперь он неотступно ходил за мной по пятам, как молчаливый, но понимающий телохранитель.

Куратором нашей роты от полка назначили заместителя командира по боевой подготовке, подполковника Ибрагима.

Вместе с Черой они быстро разработали и спустили нам план занятий на две недели для боевого слаживания. Половина дела, как я с облегчением понял, уже была сделана командирами. Пока конкретная задача оставалась неизвестной, упор делался на общую подготовку военнослужащих.

Нам сразу завезли горы боеприпасов: патронов, гранат, выстрелов к гранатомётам и ВОГов для АГС. Это вселяло некоторую уверенность – командование не собиралось бросать нас в бой неподготовленными.

Полигон для стрельб и ещё несколько учебных площадок организовали в 200–300 метрах от спального расположения роты. Жизнь в роте быстро вошла в жёсткий ритм. Подъём в шесть утра, и мы всей ротой выбегали на зарядку. К счастью, в четвёртом взводе оказался боец с позывным Тренер – бывший школьный тренер из подмосковного Ступино. Он и проводил с нами занятия по физподготовке, проявляя настоящий педагогический талант.

В семь-десять привозили термоконтейнеры с едой из полковой полевой кухни, и мы, построившись, шли в специально оборудованную столовую. В восемь ноль-ноль начинались занятия для всех взводов одновременно, но на разных площадках.

Я с удовлетворением отмечал, что мои бойцы занимались с огромным интересом и рвением. К нам, что было особенно ценно, прикомандировали инструкторов из ЦСН ФСБ – настоящих профессионалов, каждый – узкий специалист: пулемётчик, снайпер и эксперт по стрелковой подготовке из автоматов.

Пулемётчики, а их в каждом взводе было по три, ушли со своим инструктором. Снайперы – со своим. А к нашей группе подошёл инструктор по стрельбе из автомата. Он был спортивного телосложения, одет в качественную тактическую экипировку: ботинки, перчатки, разгрузку, тактические очки. На его автомате красовался тактикульный ДТК. Он представился коротко и ясно:

– Позывной Якут, ЦСН ФСБ. Постараюсь дать вам максимум того, что знаю. Но учтите, штурм окопов – не мой прямой профиль. Буду учить только тому, в чём уверен.

В его словах сквозила горькая ирония ситуации, которую понимали все: профессиональным бойцам спецназа часто нельзя участвовать в этой войне напрямую, а вчерашние гражданские, мобилизованные, вынуждены выполнять самую грязную и кровавую работу.

Якут, кажется, тоже это осознавал. Он понимал, что от него не зависит стратегия или тактика, но всё, что он мог, – это научить нас хорошо стрелять. И он отдавался этому делу полностью.

Якут не кричал, но его спокойный, весомый голос заставлял вжиматься в землю:

– Патронов вам не жалко, я вижу. А вот времени – жалко. Не нужно поливать свинцом площадь. Две-три короткие очереди. Одна для контроля, вторая для поражения. Запомните: ваша очередь – это ваш почерк. По нему противник поймёт, с кем имеет дело – с новичком или профессионалом.

Первым упражнением была снайперская стрельба короткими очередями по одиночным мишеням на дистанциях 100, 200 и 300 метров. Якут заставлял нас считать патроны.

– Боец, сколько ты выпустил?

– Э-э, двадцать, наверное…

– Значит, восемнадцать ты потратил впустую. Две очереди – четыре патрона. Остальные – на испуг. В реальном бою у тебя не будет таких запасов.

Следующее упражнение – стрельба по появляющимся целям. Из укрытия в 150 метрах от стрелка на три секунды показывалась мишень. Нужно было успеть вскинуть оружие, прицелиться и произвести выстрел. Здесь многие провалились. Спешка, паника, забытые предохранители.

– Вихрь! – обращался Якут к пулемётчику. – Ты что, врага ждёшь, пока он чай допьёт? Три секунды – это вечность! Ты должен быть быстрее. Рефлекс!

Вихрь, могучий кузнец, пыхтел от напряжения, но к концу дня его очередь начинала ложиться в цель уже на второй секунде.

Самым сложным было упражнение на смену позиции. Нужно было произвести две очереди из-за укрытия, а затем быстро сменить позицию на пять-семь метров, снова залечь и поразить цель.

Якут объяснял:

– Противник работает на звук и на вспышку. Первая же ваша очередь привлекает внимание. Если вы остались на месте – вы труп. Движение – жизнь.

Нам выдавали по три сотни патронов на человека, и до обеда мой взвод без остановки выполнял одно упражнение за другим. Как выяснилось, за весь год службы по мобилизации многие из моих бойцов впервые отстреляли такое количество боеприпасов.

Результаты меня обнадёжили: по мишеням все попадали, пусть и с разной кучностью, но дилетантов среди них не оказалось. Я и сам, честно говоря, выложился на все сто, демонстрируя владение оружием. К своему удивлению, заметил, как после моих стрельб у ребят, да и у бойцов из соседних взводов, в глазах появилось не просто уважение, а некое спокойствие, уверенность. Словно они подумали: «За таким командиром в бой идти не так страшно». Образ, наверное, сложился какой-то голливудский, в духе Рэмбо, но если это работало на сплочение и поднимало боевой дух, я был не против.

После обеда, который, как и ужин, привозили с полковой кухни, мы занимались тактической медициной. Я с маниакальным упорством заставлял взвод «жгутоваться» снова и снова, добиваясь, чтобы это действие стало рефлекторным, чтобы в критический момент пальцы сами вспомнили нужные движения. Это должно быть, как «Отче наш».

На следующий день после завтрака к нам приехал заместитель командира полка по воспитательной работе майор Воронеж.

Он был тонким психологом и дипломатом, умел без всякой субординации, по-человечески, войти в диалог с солдатами и прочувствовать настроение в подразделении.

Воронеж обошёл всех, беседуя с бойцами на предмет их морального и психологического состояния. Некоторые ребята честно высказали свои страхи, признались, что боятся идти на штурм. Но большинство были настроены твёрдо. Их уверенность и мужество, подкреплённое простыми, но искренними словами, действовали на сомневающихся лучше любой агитации.

С самим Воронежем у меня сложились приятельские отношения. Мы перекинулись парой фраз, и он, будучи опытным, быстро понял, что работа с личным составом в моём взводе ведётся плотно, и его вмешательство не требуется. Довольный, он вскоре уехал по своим делам.

Тем временем занятия с Якутом продолжались. Гранатомётчики ушли на свою специализированную площадку отрабатывать стрельбы.

На одном из холмов организовали место для метания гранат, и мы по очереди швыряли боевые РГД по условным целям. Я везде старался быть первым, показывать пример, демонстрировать правильные действия и позиционировать если не большой опыт, то хотя бы серьёзный профессиональный подход.

На следующий день в расположение роты с проверкой прибыл командир полка полковник Узбек.

Рота была построена внутри посадки в тени деревьев. Полковник неспешно прошёлся вдоль строя, внимательно оглядывая каждого бойца, проверяя экипировку. Вслед за его машиной подъехал Урал, доверху загруженный гуманитарной помощью. Через командиров взводов начали раздавать коллиматоры, приборы ночного видения, прицелы, маскировочные костюмы для снайперов и множество других полезных и дорогостоящих вещей.

Узбек, человек с огромными, будто высеченными из камня кулачищами, обладал и соответствующим голосом – низким, басовитым, раскатистым.

– Эта помощь вашей роте от неравнодушных граждан нашей страны, – прогремел он, и слова его легли в гробовую тишину. – Это помощь от женщин и мужчин, которые жертвуют частью своей зарплаты, от бабушек и дедушек, откладывающих со своей скромной пенсии, от многих гражданских организаций. Помните: у вас надёжный тыл! А за вами – Победа! Конкретная задача для вашего подразделения пока не ясна, но по предварительной информации, противник планирует проникновение на территорию Курской области. Ваша задача – локализовать участок этого проникновения и своими силами ликвидировать вражеские силы!

Его слова, пряные и пафосные, тем не менее, сработали. Они внесли хоть какую-то ясность, дали понять, что наше предназначение – не абстрактно, что есть конкретная цель. Это воодушевило всех нас и вдохнуло уверенность.

Шесть дней подряд шли интенсивные занятия с офицерами ЦСН. Параллельно я продолжал узнавать своих бойцов, вникать в их характеры, сильные и слабые стороны.

Особенно меня впечатлила стрелковая подготовка бойца с позывным 65-й. Свой позывной он выбрал потому, что на срочной службе был членом экипажа корабля с таким номером. Парень был голубоглазым блондином, всегда пребывавшим на позитиве, призывался из исторического района Москвы, отец троих детей. Его автомат был оснащён качественным десятикратным прицелом и красивым, фирменным ДТК – «банкой».

Также отлично стрелял Росомаха. Ранее он три года служил по контракту в морской пехоте. Своё прозвище он получил за поразительное сходство с голливудским героем из «Людей Икс».

К пятому дню тренировок все, кажется, окончательно приняли данность новой, страшной реальности. Подготовка к штурмам шла уже не только на физическом, тактическом и моральном уровнях, но и на сугубо материальном. Все стали лихорадочно закупать, просить у родных, искать по знакомым штурмовые бронежилеты, улучшенные каски, тактические рюкзаки, рации – всё, что могло хоть на процент увеличить шансы на выживание.

Я и сам понимал необходимость этого.

У меня был родственник Александр – российский фермер. Он был из той породы хозяев, что переживают за каждый колосок в поле и за каждое зёрнышко на складе. Благодаря таким, как он, наше сельское хозяйство до сих пор держится на высоком уровне. Он и раньше мне помогал, и в этот раз я, скрепя сердце, вновь обратился к нему. Он, как всегда, откликнулся без лишних слов и незамедлительно отправил машину со всем необходимым в соответствии с моим списком.

Посылку привёз его доверенный помощник Благодар – бывший спецназовец-«краповик», часто ездивший на фронт с гуманитарными грузами.

Содержимое тронуло меня до глубины души. Производитель «Ратник-Тактикал» изготовил на заказ точно под мою комплекцию бронежилет с ременно-поясной системой, с защитными наплечниками, напашником, нашейником и даже нажопником! Всё было выполнено из лучших материалов СВМП.

Каска была современнейшей, высшего класса. Такая маленькая, но такая важная радость для штурмовика. Когда я облачился в этот комплект, командир роты Чера, окинув меня оценивающим взглядом, усмехнулся:

– Вылитый Шреддер из «Черепашек-ниндзя». Сходство стопроцентное.

Подобная экипировка стоила около трёхсот тысяч рублей. Без помощи родных приобрести её мне было бы нереально.

Но особенно ценными в той посылке были два дрона – в то время дорогие и труднодоступные. Понимая, что без современных технологий на поле боя теперь никуда, я немедленно назначил оператором БПЛА бойца с позывным Директор. С ним мы были знакомы ещё по военкомату. Молодой, разговорчивый парень, его даже просили сменить позывной на Профессор. Теперь ему предстояло осваивать небо.

На шестой день Якут и другие инструкторы уехали. Настала моя очередь проводить занятия по слаженности взвода – отработке правильных манёвров и взаимодействия для выполнения боевых задач.

Информация сверху была, что времени у нас в запасе ещё около десяти дней, и разрабатывать какую-то сложную, разветвлённую методику с «древом ветвлений» не имело смысла.

Я отдавал себе отчёт, что отведённого времени хватит лишь на отработку основных принципов боевого слаживания: выдвижение группы в предбоевом и боевом порядках.

Приходилось начинать с самых основ. Построил взвод, объяснил:

– Запомните три кита, на которых стоит группа в движении: голова, тело и хвост. Голова – дозор. Он выдвигается вперёд на 50–100 метров, чтобы вовремя обнаружить засаду или минную ловушку. Тело – основная группа. Хвост – тыловой дозор. Его задача – прикрывать нас сзади и не дать противнику отсечь или окружить. Вы должны видеть друг друга, но не толпиться. Дистанция между бойцами – 10–15 метров. Это чтобы одна граната или очередь не вывела из строя сразу всех.

Первые же попытки движения по лесу были похожи на выпас овец. Бойцы сбивались в кучу, постоянно оглядывались на меня, путали дистанцию.

– Растянись! – командовал я, стараясь, чтобы в голосе не слышалось раздражения. – Америка, ты куда прёшь? (Ему дали такой позывной за американскую зажигалку, которую он всегда носил с собой.) Ты же головному дозору в спины дышишь! Отходи!

– Гусь, не спи, смотри за тылом! (На гражданке был строителем и жил с мамой.) Представь, что сзади уже идут!

Мы отрабатывали движение «змейкой» вдоль лесной тропы и «шахматкой» по редколесью. Объяснял, почему так: «Чтобы не подставлять под возможный фланговый огонь сразу всех. Если противник откроет огонь слева, то те, кто справа, успеют среагировать и зайти ему во фланг».

Следующим этапом были «перебежки на открытых участках». Выбрал поляну и ставил задачу: преодолеть её, перемещаясь короткими бросками, с обязательным прикрытием товарища.

– Один ложится и ведёт наблюдение, прикрывая огнём, второй перебегает. Потом меняетесь. Никогда не бегите все сразу! Вы не стадо! Вы организм, в котором каждое движение согласовано!

Особенно хорошо сработалась двойка пулемётчика Вихря – здоровенного парня из Ступинского района, бывшего кузнеца, владельца малого бизнеса, и его помощника Голливуда. Двадцатидвухлетний мальчишка из Сергиева Посада, он получил свой позывной за ослепительную, действительно голливудскую улыбку с идеальными зубами.

Вихрь, как истинный кузнец, чувствовал металл и ритм. Его пулемётные очереди ложились точно в цель, прикрывая перебежку Голливуда, который, в свою очередь, был юрким и внимательным, постоянно сканируя пространство перед ними.

– Молодцы, ребята, – хвалил я их. – Вот так и надо. Вихрь, ты наша скала. Голливуд, ты наши глаза.

На разворачивание групп в полноценный боевой порядок для атаки времени, увы, уже не хватило. Мы лишь успели пробежаться по теории: как по команде «Цепь!» рассыпаться в линию и начать движение вперёд, поддерживая соседа. «Этому придётся учиться уже на месте, под огнем, – с горькой мыслью констатировал я про себя. – И цена такой учёбы может стать слишком высока».

Прапорщик Барс, наш замкомроты, занимался в основном организационными вопросами обеспечения, но всегда находил время и для тренировок со снайперами, к которым, судя по всему, питал особую слабость.

Чера же постоянно был занят взаимодействием с офицерами управления полка, и всю текущую работу с личным составом он без лишних слов доверил нам – командирам взводов.

И вот, когда мы только-только начали входить в ритм, пришла команда: срочно грузиться и выдвигаться обратно в Луганскую область, на Купянское направление. Теперь конкретика появилась, и от неё стало не по себе.

Когда моя любимая узнала, что меня перевели в штурмовики, её реакция была предсказуемой. В голосе жены сквозил шок и непонимание:

– Это как такое возможно? Это почему? Ты что такое натворил? – были её первые вопросы.

Для всех гражданских, воспитанных на слухах и сомнительных телерепортажах, штурмовики – это либо зэки, искупающие вину кровью, либо смертники. Объяснять что-либо по телефону было бесполезно.

Отец, как выяснилось, был хорошо осведомлён о реальной обстановке на фронте через форумы в «Одноклассниках». Он сказал мне много напутственных, мудрых слов, без паники, по-мужски. Мама сквозь слёзы просила беречь себя. Сестра пожелала удачи и вернуться живым.

Их голоса звенели в ушах. Их страх, их любовь, их надежда – всё это было теперь моим самым уязвимым местом. Это была не абстрактная ответственность перед государством. Это была конкретная ответственность перед родными. Я должен вернуться. Но чтобы вернуться, мне нужно сделать так, чтобы вернулись и эти тридцать человек, чьи жизни теперь «на мне». Каждая мысль о возможном провале, о чьей-то смерти, отзывалась ледяным уколом где-то под сердцем. Теперь была только необходимость идти вперёд и делать то, что должен. Ради них. Ради тех голосов в трубке. Эта мысль придавала силы, оставаясь одновременно невыносимо тяжёлой.

Вечером того дня вся наша рота – все сто четыре человека – поднялись на высокий холм в километре от расположения – единственное место, где ловила хоть какая-то связь. Картина открывалась сюрреалистическая: на вершине холма в наступающих сумерках стояла толпа людей. Их лица освещались призрачным синим светом экранов смартфонов. Сто точек света в темноте – прощальные разговоры с семьями, любимыми, детьми. Но эту трогательную картину прервал резкий окрик Черы:

– Срочно всем вниз! Это же идеальная цель для «Хаймарса»!

Осознав свою ошибку, бойцы тут же ринулись с холма. Потом до самого отбоя они поднимались туда по одному, ненадолго, чтобы успеть сказать только самое главное.

Утром подъехали семь КАМАЗов, и мы начали погрузку ротного имущества.

Ближе к обеду прибыли полковник Узбек и ещё один высокий чин – полковник из группировки командования с позывным Патриот. Они прибыли для проведения окончательного смотра и напутствия бойцов перед отправкой.

Они оба прошли вдоль всего строя, внимательно осматривая каждого. Подойдя ко мне (а стоял я, инстинктивно расставив ноги для большей устойчивости, что, в общем-то, противоречило уставу), полковник Патриот остановился. Его взгляд был тяжёлым и изучающим.

– Сколько весит? – резко спросил он.

Я не сразу понял, о чём идёт речь. Решив, что вопрос про экипировку, я, слегка возгордившись, сложил руки на груди и уверенно ответил:

– Ну, примерно килограмм двадцать пять!

На его суровом лице дрогнула улыбка.

– Ну, если у тебя яйца весят двадцать пять килограмм, – громко, так, чтобы слышали все в округе, произнёс он, – то тебе, конечно, можно стоять с широко расставленными ногами!

По строю прокатился сдержанный, но дружный смех. Я, смутившись, немного свёл пятки.

Затем полковник Патриот обратился ко всем:

– На вас лежит большая ответственность. Вы все сделали правильный выбор – добровольно пойти в штурмовики. Командование вас поддерживает!

Его слова многих удивили и даже покоробили. Какое же это «добровольное» решение, когда альтернативы нет? Но времени на размышления и дискуссии уже не оставалось. Последовала команда грузиться в машины. Глухо захлопывались борта КАМАЗов, заводились моторы. И вот нас снова ждала дорога. Дорога в неизвестность. Навстречу тому, к чему мы так спешно готовились, но к чему, как я теперь понимал, так и не были готовы до конца. Горизонт планирования вновь сузился до решения одной задачи – добраться до места.

А там… там будет видно.