Этой ночью будешь послушной, Кеша.

© Дмитрий Фильфиневич

— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — выдает служанка подозрительно смиренным тоном.

Что еще за хрень? Что за уловки?

Мягкие ноты ее голоса жалят мои нервы подобно сотням пчел. У меня на этот яд вырабатывается ебически-сильный иммунный ответ. Отек тканей, жжение и зуд. Приступы, мать его, удушья. Анафилактический, сука, шок.

Смотрю на Шмидт, отвесив челюсть. В обмазанные смолой глаза и на губы. В глаза и на губы. Критически долго. Бесконечно. Дышу, будто загнанный вусмерть конь. Дебильнейшее сравнение, знаю. Задрал этот зоопарк! Но прилипшая к нижней части живота раздутая, горячая и пульсирующая балда, вопреки гласу разума, вызывает примитивнейшие ассоциации.

— Что? — выдыхаю, делая вид, что не расслышал.

— Я понимаю, ты жаждешь расплаты, — повторяет зверушка резче.

И мои напряженные мышцы бьют хлесткие разряды.

От всех этих реакций я тупо прозреваю.

— Вовсе не расплаты я жажду, — хриплю под давлением забродивших в моей алкогольной крови гормонов.

Шмидт кривит личико в своей излюбленной полощущей все мои внутренности манере и вопрошает гнусаво:

— Чего же?

Я жажду тебя выебать.

Об этом моя похоть, к счастью, орет мысленно. Это, сука, становится чертовым наваждением. Роковым проклятием.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к этой мелкой дряни.

Блядь…

Боже… Спаси и сохрани.

Иисусе! Я молюсь?

Черт.

Да, я молюсь. Убитая менталка. Половина функций не пашет.

Мне бы зашиться и провести апгрейд.

Но…

Я продолжаю насиловать служанку взглядами.

— А ты, стало быть, раскаиваешься? — уточняю, ступая на скользкую дорожку.

— Что-что? — выбивает мартыха с возмущением, являя миру гримасу с лейтмотивом «Умри все живое!». Удивляет не эта мина. К подобному привык. Поражает, когда она ни с того ни с сего расслабляет мускулатуру и после бурного вздоха бормочет: — Возможно, мне не стоило тебя бить. Но и ты…

Не даю ей договорить.

— Раскаиваешься, — резюмирую в самой резкой форме. Нахраписто и бескомпромиссно. Что бы зверушка ни чувствовала, уверен, что эта подмена понятий не отражает и сотой доли ее эмоций. Судя по всему, она бы с удовольствием снова съездила мне по роже. За работу держится? Отлично. Хватаюсь за это осознание. — Этой ночью будешь послушной, Кеша, — выдвигаю как требование.

Служанку от негодования аж подкидывает.

— Ни за что! — выпаливает, тряся перед моим лицом пальцем.

— Всего одну ночь, дурочка.

— Сам ты дурочка! Куриная жопа! — расходится ведьма.

Я тоже завожусь. Вскипаю от бешенства.

— Неси свои тряпки, блядь! — рявкаю тоном не то что не терпящим возражений, грозящим нести разрушения.

Только вот у Шмидт инстинкт сохранения отсутствует. Вместо того, чтобы отступить, она резко устремляется вперед. Врезается носками своей обуви в металлические наконечники моих туфель. Скалится как животное. Скрипит зубами. Нос свой сморщенный к моему подтянуть пытается.

Я не поддаюсь.

Миллиарды электрических импульсов струятся по моим венам. И я… Потрясенный этими дикими ощущениями, я попросту цепенею.

Сжимая кулаки, выдерживаю перенасыщенный ненавистью взгляд.

Ожоги всех слизистых. Дыхание натугой, с перебоями. Свирепое головокружение. Толчки сердца — разрывные удары барабанной установки. Низ живота спазмами — под мышцами будто что-то живое копошится.

Сознание меркнет.

Теряя бдительность, раздуваю ноздри и втягиваю ядовитые пары Фиалки.

Бах, бах, бах… Поражение.

Хрен знает, что Шмидт видит в моих глазах, но едва я ее схватить решаюсь, она отшатывается, разворачивается и убегает.

— Да, пожалуйста! — горланит по дороге в кладовую. — Быстрее уберусь, быстрее рожу твою забуду! Спать пойду!

Трясу башкой с такой силой, что кажется, будто внутри реально что-то разваливается. Растирая ладонями лицо, перевожу дыхание.

— С-с-сука… — сиплю глухо.

C площадки второго этажа показывается Чара. Выглядывает, очевидно, чтобы убедиться, что я не прикончил служанку. Собираясь с духом, даю знак, что все ок. Тёмыч качает головой и скрывается.

Я с хрипом прочищаю горло и шагаю к холодильникам. Достав упаковку пива, возвращаюсь с ней к дивану. Едва заваливаюсь на подушки, в гостиную влетает злющая как смерч Шмидт.

— Пиздец ты медленная, — троллю ее, сбивая крышку с первой бутылки. — Возможно, было бы быстрее, если бы ты оседлала метлу.

Если бы ты оседлала меня, на хуй сдалась чистота.

Эта злоебучая мысль — молния, которая поражает мой головной мозг. Застываю в очередном потрясении.

— Если я оседлаю, ты улетишь в преисподнюю, Люцифер, — парирует тем временем мелкая зараза.

В один глоток половину бутылки приходую.

Когда сглатываю, чувствую, как нарастает сердцебиение. Перед глазами рябит. В висках тревожным ритмом тарахтит.

Служанка стоит посреди гостиной и с таким видом пялится, будто у меня в самом деле рога выросли.

— Где убирать-то?

Ум-м… Блядь.

Выругавшись вслух, допиваю пиво.

— Твоя задача: убрать всю гостиную, — припечатываю агрессивно.

— Всю? Ты с дуба рухнул?!

— Пока здесь все не заблестит первозданной чистотой, спать не уйдешь.

— Раненый, — рычит служанка, прежде чем врубить пылесос.

Шум махины поглощает выходящий из моего нутра стон.

Эти проклятые вязаные шорты чрезвычайно короткие и преступно прозрачные. Когда ведьма наклоняется, я замечаю не только ее трусы, но и пухлый треугольник плоти под ними, который и обозначает ее как самку.

Адски желанную самку.

Чертовщина, блядь, какая-то! Она мне даже не нравится!

Но меня из-за нее бросает в дрожь.

То, что я вижу сейчас, кажется самым сексуальным в мире выступлением. А ведь моя служанка даже не голая.

Клиника.

Наблюдая за ней, я с трудом дышу, облизываю пересыхающие губы, покрываюсь потом. Он собирается каплями на висках и на лбу. Меня лихорадит. Я в пяти секундах от падения — от того, чтобы достать член и начать наяривать.

Хочу забрызгать спермой волосы ведьмы, ее задницу, щель, вишневые соски… Блядь… Размазать семя по ее недосиськам. Я никогда таким не занимался. Слишком брезглив. В отношении Шмидт должен быть брезгливым вдвойне. Но она… Сука, она все границы стирает.

Открываю вторую бутылку пива. Дергаясь, впечатываюсь в диванные подушки спиной. По телу судороги идут и сбегает струйками пот. В попытках отогнать все плотнее окутывающий морок, часто моргаю. Хлещу пиво как не в себя. Пламя гашу. За грудиной пенится, будто химическая реакция происходит. Только легче не становится. Напротив. Меня распирает. Я словно в размерах увеличиваюсь. Тело становится огромным и слишком тяжелым.

Вдох. Выдох. Я жадностью обезвоженного бродяги прикладываюсь к горлышку бутылки.

Шмидт носится по гостиной как угорелая. Слишком быстро убирает. Ловлю себя на мысли, что, мать вашу, из-за этого злюсь.

За второй бутылкой сразу же открываю третью. Успеваю сделать один-единственный глоток, прежде чем зверушка, вцепившись щеткой пылесоса в участок пола у дивана, на котором я сижу, пихает свою задницу прямо мне в лицо.

Застываю. Словно завороженный, на скрытую гребаными шортами расщелину смотрю. Я бы мог протянуть руку, сдвинуть ткань и скользнуть внутрь нее пальцами.

Мог бы. Но я не буду.

Блядь, конечно же, не буду. Это Шмидт!

И почему же я бешусь, когда она отходит?! Ведущую руку в кулак сжимаю, только бы не пытаться ее остановить.

На хрен.

Служанка выключает пылесос, и мне приходится взять под контроль свое дыхание. Сижу, накачиваюсь пивом и наблюдаю за тем, как она натирает шваброй пол.

— Почему ты назвал меня Фиалкой? — спрашивает зверушка неожиданно.

Не вопрос — выстрел в упор.

И по моему телу распространяется токсин. Черной паутиной ползет, сворачивая, на хрен, кровь. Всю нервную систему перетряхивает.

Это какое-то колдовство? Что ей, сука, от меня нужно?

— У тебя во рту завонялось? Долго молчать не умеешь? — отмахиваюсь с презрением, которого, к счастью, в отношении нее предостаточно скопил. — Я не настроен с тобой болтать. Так что заткнись и продолжай работу.

— Ой, поглядите-ка, — тянет мартышка с настоебенившей мне издевкой. — Владыка притомился. Владыка не настроен болтать. Только синячить и издеваться над девчонками.

— Заткнись, сказал, — повторяю, тыча в нее пальцем. — Не нарывайся.

— Нет, ну мне интересно, — тарахтит служанка, не переставая вазюкать шваброй пол. — Почему именно Фиалка? Я такого не слышала раньше, но мне показалось…

— Конечно, не слышала! — гаркаю я, достигая очередной точки кипения. Клянусь, до Шмидт меня ни одна живая душа так не драконила! Лишь ее мне охота разорвать на куски. — Ты себя видела? Ошибся я, что тут непонятного? Обернувшаяся в том тралике Фиалка оказалась ночной версией Фионы.

Зверушка замирает.

Устремляя на меня взгляд, прищуривается.

— Ах ты, скотина последняя… Ты только что сравнил меня с женой Шрека?

— Именно!

— Ты поплатишься, — заявляет ведьма, направляя на меня швабру. — Очень жестко поплатишься!

По спине какого-то хера ползет озноб. Но я заставляю себя заржать.

— Порча в действии, блядь, — толкаю со скрежетом. — Ну-ну, мне очень интересно. Если на моем теле выскочит хоть один пучок козлиной шерсти, я дам тебе премию.

— О-о-о, я передумала, дурак! Быть козлом ты не заслуживаешь!

— Правда? — пролонгирую веселье, в то время как член подает сигналы на экстренную эвакуацию спермы. — Что тогда? Что нового придумала, мартыха? Говори. Мне о-о-очень интересно!

— А вот и не скажу! Мучайся теперь!

Я ржу. Она, сосредотачиваясь на работе, с отличительным остервенением заканчивает уборку.

— Все? Ты доволен? Я могу идти?

Мое сердце вновь наращивает обороты. И я, мать вашу, не собираюсь думать, почему это происходит.

Сглотнув, играю челюстями.

— Нет, не можешь, — изрекаю после паузы. Наклоняюсь и выливаю на пол между своих ног пиво. С кровожадной улыбкой откидываюсь обратно на спинку. — Вытирай, зверушка.

Впервые она выглядит реально охреневшей.

Миг. Сладкий миг.

Я проживаю экстаз.

— Сволочь, — шипит служанка. — Какая же ты сволочь!

Бросается с тряпкой к луже. Падает между моих ног на колени. Вбирает влагу.

А я дышать перестаю. Часть жизненно важных органов сокращается и застывает в скрученном состоянии на долгие-долгие секунды.

Что со мной, сука, не так?

Шмидт выжимает тряпку, брызгает на напольное покрытие каким-то средством, натирает до блеска.

Словно безумец смотрю на ее склоненную голову и лью еще.

— Ты дебил?! — кричит она, выходя из себя.

Я делаю вид, что мне смешно. Ржу и, взбалтывая пиво, снова лью.

— Прекрати!

Захлебываясь не просто хохотом, а какими-то сумасшедшими чувствами, которые расфигачили грудь искрами, покрываю пеной растрепанные волосы Фиалки. Она охает от шока. А приходя в ярость, рычит и лупит меня кулаком в бедро. Еще громче смеюсь и выплескиваю хмельное ей на топ. Беснующийся во мне извращенец мечтает увидеть ее соски и, мать вашу, добивается этого.

Глядя на проступившую через мокрую ткань вишню, прямо при Шмидт поправляю через брюки член. Он ощущается словно готовая к взлету ракета. Стискиваю пальцы плотнее, когда понимаю, что рискую взорваться.

Наивная зверушка этого не замечает. Мой хохот и пиво, которое я продолжаю на нее выплескивать, доводят ее до бешенства. Выкрикивая какие-то возмущения, она безостановочно колотит меня кулаками.

— Делай свою работу, — приказываю севшим до хрипоты голосом.

Шмидт реагирует на это требование странным образом. Вздрагивает, отшатывается и, будто укрываясь от порыва ветра, обхватывает себя руками. Тяжело дыша, выжигает мне душу взглядом.

Смех стихает. Я не могу выжать даже ухмылку.

Смотрю на нее и подвергаюсь неистовой сердечной атаке. Нутро в щепки. Ни вдоха, ни выдоха не совершить.

А Фиалка… Вскочив на ноги, она берет ведро, в котором полоскала свои тряпки, и вываливает содержимое мне на голову.

Быдыдыщ! Поток грязной жидкости обрушивается на меня, словно сраный водопад.

— Сука! — горланю я.

Пока протираю лицо и подрываюсь на ноги, служанка выбегает из дома.