Хвала Богу, душегуб ненавидит меня столь же сильно, как и я его.

© Амелия Шмидт

— Ей было больно?.. — добиваюсь ответа от Люцифера, когда меня его стараниями определяют на больничную койку.

Жарко. Хочется скинуть с себя простыню, а за ней и сорочку, но сил нет даже на то, чтобы поднять веки.

А этот гад еще молчит!

Чувствую ведь, что находится рядом. Почему не отвечает? Как же достал! И эти слезы вместе с ним… У меня обезвоживание! Льются так обильно, как будто внутри меня растаяла громоздящаяся столетиями ледяная глыба.

— Необычный случай. Симптоматика указывает на отравление психоактивными веществами, но анализ крови этого не подтверждает. Ничего запрещенного в организме Амелии не выявлено.

Судя по заключению, которое берет на себя смелость дать мужчина, этот несчастный является моим лечащим врачом. Естественно, что я вношу его в свой черный список, едва это понимаю.

Не соображая, что доктор оценивает настоящее, намереваюсь биться за то, что было в прошлом.

— Не верь ему, Дима… Он подкуплен… — хочу прокричать это, но потрескавшиеся губы покидает слабый шелест. — Что?.. Что в меня вливают? — лепечу, чувствуя плывущую по вене морозную жидкость. Раствор освежает и, объективно, приносит облегчение, однако я ко всему отношусь с подозрением. — Дима?.. Где ты, cволочь?.. Саблезубый монстр! Боже мой… Боже… Они снова убьют меня… Убьют, разве ты не понимаешь?

— Никто не собирается вас убивать, Амелия, — заверяет тот самый мужик, которому я определила роль главного коновала. Очевидно, что он пытается казаться добродушным, чтобы усыпить мою бдительность, но осторожная я все эти мягкие ноты списываю на искусную фальшь. — Вы обезвожены, а потому находитесь в больнице.

— Тоже мне новость…

— Мы с коллегами работаем над восстановлением водно-электролитного баланса вашего организма. Кроме того вам назначены жаропонижающее, противорвотное, витамины, обезболивающее и успокаивающее. Уже скоро вы сможете отдохнуть.

К сожалению, именно так и происходит. Как ни борюсь со сном, отключаюсь. Медикам веры нет, но радует уже то, что их гребаное лечение избавляет меня от путешествий в прошлое. Похоже на то, что промывают мой организм не только физически, но и психологически.

И все же, вырываясь из цепких лап Морфея, я добиваюсь правды:

— Ей было больно?.. Скажи… Для меня важно…

Слышу, как Дима перемещается. Слышу, как сглатывает. Слышу, как вздыхает и издает еще какие-то сдавленные звуки.

— Угодившая ей в голову пуля вызвала мгновенную смерть. Так что, нет… Ей не было больно, — сообщает с большими паузами, не скрывая того, как тяжело ему самому об этом говорить.

С этой информацией я ощущаю столь острый укол в сердце, что кажется, оно реально разрывается, и наступает смерть. Надолго проваливаюсь в тьму. Прячусь в ней. Спасаюсь. Жду нового перерождения, в котором смогу начать с чистого листа. Без памяти о прошлом.

Но, увы, Вселенная так устроена, что именно то, от чего мы бежим, быстрее всего нас и настигает.

Мы сами это притягиваем. Своими страхами.

Архитекторы, мать вашу… И ландшафтные дизайнеры по совместительству.

Шагая по длинным, вымощенным массивными камнями, коридорам, стараюсь сохранять спокойствие. Мысли рассеиваются. Дышать все сложнее. Нутро, словно топка камина, объято пламенем. И заползающий под одежду холод не умаляет этот жар.

Ох, Боже…

Окутавшая замок ночь не дает мне волю терять бдительность. Ведь, как известно, у стен есть глаза и уши.

Не стоило идти…

Господи, о чем я только думала?

И все же, совершив последний рывок, я подхожу к ждущему меня в темноте мужчине. Ему всего девятнадцать, но назвать его юношей — значит, покривить душой.

— Вы полагаете, будто я лишена чувств? — выпаливаю, едва успев остановиться.

Необходимость скрывать свои эмоции привела к тому, что они поддались гниению внутри меня. Этот процесс сопровождается болью, с которой неспособен справиться ни один лекарь.

— Я полагаю, ваше величество, что вы лишены достоинства, — проговаривает граф мрачно, подкрепляя свое высказывание уничижительным взглядом. — Что же до чувств... О ваших судить мне сложно.

За моей истерзанной грудной клеткой поднимается волна гнева.

— Как вы смеете?! И ради этих гнусных оскорблений вы меня сюда заманили? Я сейчас же велю отрубить вам голову!

— Ах, уже? В таком разе должен добавить, что считаю вас, госпожа, вероломной девчонкой и корыстолюбивой блудницей.

Я не должна колебаться. Если подданный отрицает верховную власть королевы, любое снисхождение преступно, и неважно, что сам он всего на год старше этой девчонки. Нет смысла развивать этот конфликт. Решение сурово и неизбежно: стража, приказ, казнь.

Но его слова ранят меня, как никакие другие, а потому и реакции я выдаю, как та самая девчонка, незрелые.

— Корыстолюбивой блудницей? — рычу, словно тигрица, которую недавно привезли ко двору в качестве подарка. Немыслимо, но в обществе этого подонка я совершенно не умею владеть собой. — Милорд… Вы делаете эти мерзкие выводы на основании того, что я предпочла вам вашего брата?!

Глаза мужчины мерцают, но понять, что в них таится в эти секунды, невозможно.

— Вы предпочли не моего брата, а престол.

— Ложь!!! Я пожертвовала своими личными интересами во благо страны!

— Жаль, что вы не пожертвовали ими до того, как отдали мне свою невинность.

— Подлец!!!

Граф усмехается.

— Согласен. Неловко получилось.

В этот миг уж точно все сомнения должны уйти. Он обречен.

Однако…

Потоптавшись, я зачем-то спрашиваю:

— Для чего вы звали меня?

Не могу сказать точно, какой реакции жду, но точно не того, что буду лицезреть, как в суровых чертах молодого мужчины прорежется болезненная печаль.

— Завтра я отправляюсь на материк... — сообщив это, многозначительно замолкает.

Что он сказать пытается? Не понимаю.

И все же под давлением его взгляда мое сердце, будто перегретое стекло, трещит.

— О-о-о, — тяну едко, отгораживаюсь от этих проклятых любовных страданий. — Я буду молиться, чтобы живым вы оттуда не вернулись!

С шумом переведя дыхание, подхватываю юбки и направляюсь к выходу. Вот только благополучно завершить маневр мне не удается. Поймав меня за руку, граф рывком возвращает на то же место, которое занимала мгновение назад. С яростью завладев моим ртом, он стирает мои губы в кровь. Не менее жестко действуют его руки, оставляя на моей бледной коже яркие отметины. Зверя не отталкивает даже фактическая недоступность моего тела ввиду цикличных обстоятельств. Близость с ним, как падение с высоты. Мы на самом верху крепости, но внезапно чудится, будто вновь оказываемся на дне того грязного оборонительного рва, в зыбких глубинах которого всего за неделю до замужества и восшествия на престол он меня и обесчестил.

Открыв глаза, я с удивлением узнаю, что провела в забытьи три дня. Фильфиневича в палате не обнаруживаю, хотя могла бы поклясться, что все это время он находился рядом.

Вместо него у кровати сидит бабушка.

— Скажи, что Люцифера здесь нет, потому как ты превратила его в кабачок, дождалась, когда он сгниет, выбросила в окно и с кайфом за нас двоих наблюдала, как он разлетается по асфальту вонючей жижей, — хриплю, с трудом двигая пересохшими губами.

Ясмин со смехом подает мне воду. Сажусь и беру у нее стакан. Руки дико дрожат, но мы обе игнорируем это. Хохочем, будто что-то хорошее произошло.

— Прости. Он бы не успел сгнить до твоей выписки, — сипит бабуля, пока я пью. — Пришлось использовать более действенные ритуалы.

Два глотка, и я теряю силы. Отдаю стакан, чтобы вновь откинуться на подушку.

— Он хотя бы поседел?

— Разве что в паху.

— Фу… — протягиваю, кривясь. Но на самом деле в этой реакции никаких эмоций нет. Все фальшивое. — Ты отняла его мужскую силу?

Ясмин с присущей ей красноречивостью закатывает глаза.

— Амелия…

— Что?

— С возвращением, — шепчет ласково, прижимая к моей щеке шероховатую ладонь.

Я прикрываю веки, но из-под них все равно выкатываются слезы.

Пусть и прошло три дня, но внутри меня до сих пор все горит от горя. Ума не приложу, сколько должно пройти времени, чтобы я справилась с ним.

Что, если этого никогда не случится?

— Случится, — заверяет меня Ясмин. — Не ради того, чтобы страдать, ты это вспомнила.

— А ради чего?

— Чтобы не повторить ошибки прошлого.

Этого замечания достаточно, чтобы за моей грудиной все сжалось от боли.

— Я настолько безнадежна? — шепчу задушенно. — Шесть провалов… Господь устал от ремейков «Тупой и еще тупее»? Я чувствую, что схожу с ума… Мне дают направление к психологу!

— Мы справимся, — успокаивает меня Ясмин. — Все, что нужно: вычеркнуть из нового сценария Люцифера.

Я с ней согласна.

Но…

Отчего-то спирает дыхание. А когда насильно его возобновляю, под ребрами за все жизни выкручивает. Так это больно, что впору закричать, но я лишь стискиваю зубы. До тех пор, пока во рту не появляется металлический вкус крови.

— Хвала Богу, душегуб ненавидит меня столь же сильно, как и я его. Так что с этим проблем не будет.

— Вот и хорошо, — заключает Ясмин, похлопывая меня ладонью по руке. Уверена, что она замечает, как моя кожа лоснится от пота, но не заостряет на этом внимания. — А со своими убийствами пусть сами разбираются…

В тот же день меня выписывают.

Дома чувствую себя разительно лучше. И все же по большей части провожу время в постели. Яша не отлипает. Грузом на моей груди лежит. Даже когда сплю, покоя не дает.

Первая странность происходит, когда в один из дней к нам заявляется Эдуард Дмитриевич. Хорошо, что Ясмин отсутствует. Иначе летел бы вон и старший барин… Меня саму передергивает, когда его вижу. В одно мгновение слабость накатывает. А за ней подкрадываются страх и боль.

— Прошу прощения, что позволил себе такую вольность, — произносит он с тем же теплом, которое я чувствовала от него всегда. Но сейчас… Оно не греет. Напротив, вызывает безотчетную тревогу. — Мы не успели рассчитаться. Так что вот… — с улыбкой протягивает мне пухлый белый конверт. — Зарплата за август.

Нуждаюсь в деньгах сильнее, чем когда-либо, но принимать их не спешу. Стискивая одной рукой дверь, второй крепко сжимаю себя под грудью… Кажется, если ослаблю хватку, наружу полезут кишки.

— Я не доработала неделю… Нарушила контракт… — бормочу отрывисто. — Вы ничего мне не должны.

Улыбка Эдуарда Дмитриевича блекнет, словно морозом прихватывается. Но все же не исчезает.

— Я из тех людей, для которых человеческое отношение намного важнее условий контракта.

Выдвинув это заявление, оставляет конверт на расположенном у двери узком выступе.

И снова между нами застывает напряжение.

Глаза в глаза. Никак не разорвать этот контакт.

— Уже… — хриплю я зачем-то. Не с первого раза получается закончить, хотя волнения мой голос не выдает. — Уже были похороны?

Эдуард Дмитриевич моргает. Это похоже на замыкание до тех самых пор, пока его глаза не замирают в расширенном, абсолютно отрешенном состоянии.

— Да, — толкает он сдавленно. — Позавчера.

Я не выражаю свои соболезнования. Просто киваю. Бывший босс кивает в ответ. Черт знает, что это за обмен… Радуюсь тому, что сразу после этого он наконец-то уходит.

Я захлопываю дверь. На все замки ее замыкаю. Быстро семеню в комнату. Закопавшись под одеяло, как хомяк зарывается в опилки, пытаюсь согреться.

Знает ли он? Помнит?! Хочет ли вновь причинить мне вред? А может, как и я, искупает прошлое? Почему Ясмин ничего о нем не говорила?

Смартфон — последнее, что меня сейчас интересует. Но в какой-то момент я в неясном порыве вдруг беру его в руки.

Артем *Чара* Чарушин: Привет. Как насчет выходных? Ты будешь? Давай заеду за тобой в девять?