Да я лучше конюшни чистить буду!

© Амелия Шмидт

Никто бы не охарактеризовал меня доверчивой дурочкой. За мной не водится привычки вламываться в чужие, незнакомые и с какого-то перепугу слишком гостеприимные хаты. Но находиться под палящим солнцем я больше не могу. Ко всему прочему я действительно устала с дороги.

Зажмурившись, задерживаю дыхание. С вытянутыми руками, как ступают в кромешную темноту, шагаю в дом Фильфиневичей.

— Шалом Алейхем[1], — кричу с порога.

Приоткрываю один глаз, и этого хватает, чтобы меня ослепило невиданным богатством куркулей. Забываю о фонтанах, греческих статуях, удивительных растениях и ярких цветах, которыми я успела восхититься на подходе к дому. Благородный мрамор, начищенное до блеска дерево, причудливая лепнина — и все это, простите, с черного входа! Наивная я подобные интерьеры только по телевизору видела и не подозревала, что люди могут так жить в реале.

Заглянув в одно из зеркал, я прихожу сначала в ужас, а через мгновение в возмущение.

Ах ты, гребаный Люцифер! Неужели не мог сказать о том, что у меня растеклась подводка?

Выудив из сумки упаковку влажных салфеток, принимаюсь убирать черные разводы. Так рьяно стараюсь, что не замечаю, как в помещении появляется женщина.

— Вам было велено явиться в восемь, — сечет та по воздуху суровым тоном без какого-либо приветствия.

Ля, какая! Острее ножа. Холоднее саламандры.

Упирая руки в бока, разворачиваюсь, чтобы уставиться на мадам воинственным взглядом.

Та в ответ выкатывает в изумлении глаза.

Секундочка, и в моей головушке звучит «дзынь!». Это я вспоминаю, что мне нужна работа.

Батюшки, как вовремя! Хоть раз вовремя!

Похвалив себя, растягиваю губы в милейшей улыбке.

— Прошу прощения, как я могу к вам обращаться?

— Альбертина Адальбертовна.

Так, ну строить локомотив из букв, чтобы воспроизвести этот несочетаемый треш, я буду только вслух. Саламандра — куда легче и характернее, согласны?

— Альбертина Адальбертовна, — трижды заикаюсь, пока выговариваю. — Я прошу прощение за свое опоздание. Мне прежде не доводилось выезжать за черту города, — вру, однако не сильно. Бывала несколько раз в академгородке, но оба раза с бабулей. На этом все. — Получив ваш адрес, я неверно рассчитала маршрут. Добиралась через горы, через степь, через леса… — шучу, но даме не смешно. — Мне пришлось пройти семь километров! Да, я сейчас выгляжу не лучшим образом. Это все из-за дороги. Мне очень нужна работа. Я самый надежный сотрудник! Дайте мне шанс, и я докажу это усерднейшей работой!

Саламандра смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Вероятно, я дала борща с интонациями.

А может, она просто мать Слендермена, и он на меня настучал?

Тот же гигантский рост, тот же пресный взгляд, тот же орлиный нос… Черт.

Ну я же ничего такого не сделала!

Пройти пост непробиваемой гориллы было и правда нелегко. Все нервы мне вымотал, пока допер, что я не побирушка какая-то, а соискатель по очень влиятельной рекомендации.

Вот, задержусь здесь, объясню им всем, почем в Одессе рубероид!

— Не так уж сильно я и опоздала, — произношу вслух с неугасающей улыбкой. — Больше часа я потратила на территории усадьбы. Объясняясь с охраной.

А еще с лошадьми и с гусями, да.

— Вас не пропускали, потому что в момент вашего появления шел третий часа после выделенного вам времени, — подчеркивает Саламандра уничижительным тоном.

— Окей. Вы правы. Мне очень жаль, что так получилось. Но раз уж меня впустили, значит, вам нужен суперспециалист по уборке. Я мастер!

— Горничная. Нам нужна горничная, — поправляет АА ледяным тоном.

— Отлично. А мне нужна работа. Вы меня берете?

Лицо экономки остается непроницаемым.

— Вас примут. На собеседование.

Оу…

Я справлюсь. Должна.

— Следуйте за мной, — чеканит Саламандра и, разворачиваясь, направляется вглубь дома.

Я, естественно, шагаю за ней.

По ходу продвижения то восторгом захлебываюсь, то удивлением. Разве в наше время целесообразно содержать такой роскошный винтаж?

— Сколько лет этому замку?

— В этому году исполнится сто пятьдесят.

— Ого-го!

Как человек начитанный и любознательный, готова спорить, что за все годы эти хоромы не раз нуждались в дорогостоящей реставрации.

Зачем?

У богатых свои причуды.

— Так как вы опоздали, — припоминает экономка в третий раз, заставляя меня закатывать глаза, — Катерина Ивановна занялась своими делами. Она не терпит людей, которые не ценят ее время. Но, услышав вашу историю, в силу своего великодушия согласилась вклинить вас в график ниже. Подождете в библиотеке, пока она освободиться.

Мою историю? О чем это Саламандра? Какая история?

Вслух спрашивать не рискую. Если даже там какая-то ошибка, мне ли не на руку? Главное, получить работу.

— Конечно. Без проблем, — заверяю легко.

Когда экономка сворачивает в один из коридоров, у меня вдруг екает сердце.

Что еще за знак? От них уже конкретно тошнит мои нервы!

Игнорирую все до тех самых пор, пока не оказываемся в библиотеке. И даже там… Я не пялюсь! Просто подхожу к камину.

— Вам не следует ни к чему прикасаться, — предупреждает меня Саламандра, когда я уже тянусь к приворожившей меня статуэтке.

Резко одернув руку, прячу обе за спину.

— Да я как бы и не собиралась ничего трогать… — протягиваю пренебрежительно.

— Присядьте, — указывает Саламандра на стоящее перед массивным письменным столом кресло. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли чай.

Кто в такую жару пьет чай? И кто-то еще будет говорить, что я странная? Фильфиневичи и их приспешники дают фору!

— Мне бы простой воды.

Саламандра, словно лишний раз убедившись, какая я недотепа, демонстративно поджимает свои резиновые губы. Однако, не проронив больше ни слова, откланивается.

Протест во мне так и бурлит, но, помня о том, что сегодня не самый удачный день, а я уже на волоске от провала всех своих планов, я заставляю себя свалиться в кресло. Скрестив руки на груди, набираю полные щеки воздуха. Раздраженно его выталкиваю. Этот своеобразный ритуал всегда помогает спустить пар.

Но не в этот раз.

Я же не могу выколоть себе глаза. Вот сижу я, смотрю на стеллажи с книгами и гадаю, сколько рядов до стены уместилось? Четыре или пять? Что за истории на них хранятся? Их хоть кто-нибудь читает? Или только протирают от пыли?

Хозяйка дома примет меня лично. Сама Катерина Ивановна Фильфиневич. Эта новость, естественно, тоже вызывает удивление. Обычно все вопросы с персоналом решает экономка. Интересно, почему Саламандре не доверяют?

Смяв подушку, ложусь боком на подлокотник, чтобы заглянуть в проход между стеллажами?

— Раз, два, три, четыре… — считаю я ряды, пока не замечаю висящий на стене портрет. В груди что-то сжимается, и меня настигает головокружение. — Боже…

Перед глазами все плывет, как я ни пытаюсь сфокусировать взгляд на изображении. Моргаю раз, другой… Что-то блестит… И в этот самый момент дверь в библиотеку резко, с каким-то нереально-громким звуком открывается.

Дернувшись, я стремительно выпрямляюсь. Чинно пристроив руки на коленях, смотрю прямо перед собой и терпеливо жду, пока Катерина Ивановна пройдет за стол.

Вот только… Вошедшего человека Катериной Ивановной не назвать. Его не назвать даже женщиной.

Это Люцифер!

И выглядит он, Боже, просто мне в насмешку, с иголочки! Как Бог стиля. Как секс-символ. Как экспонат мужской безупречности.

Мистер Совершенство, блин.

Мне он не нравится. Трындец как не нравится.

Терпеть не могу лощеных оленей.

Когда только успел привести себя в порядок? Ради чего столько стараний? Ему кто-то помогает поддерживать этот звезданутый стиль? У него свадьба? Часы, браслеты, кольца, цепь — откуда он знает, как все это сочетать, чтобы не быть похожим на цыганского барона? Как бы он отреагировал, если бы Яша воспользовался его высокомерной задницей, как когтеточкой?

Стоп.

Самый главный вопрос… Что он, черт возьми, тут делает?

Едва я его прогоняю в своем мозгу, меня бросает в жар.

Господи… Неужели он имеет какое-то отношение к Фильфиневичам?

Господи… Он… Один из них???

Хочется орать.

Но…

Я все еще держусь за эту работу. Скриплю зубами, но держусь.

Это очень непросто. Ведь в глазах Люцифера я вижу победу. Его победу надо мной.

Га-а-ад.

Никому прежде не удавалось заставить меня молчать. Никому!

— А что это ты такая тихая стала, а?

Впрочем, не этому лохматому псу начинать!

— Пытаюсь вспомнить, где видела твою мерзкую рожу.

Так, ну… Улыбка с его губ ненадолго, но сползает.

— Короткая у тебя все-таки память, — толкает с презрением и доводящей меня до бешенства насмешкой.

— А у тебя, как я посмотрю, больно длинная! Чего привязался? Иди куда шел!

Ноздри демона раздуваются.

Опираясь ладонями на столешницу, он прожигает меня разъярённым взглядом.

— Ты в моем доме, Амелия, блядь, Иннокентьевна Шмидт.

— Может, и в твоем… А может, и нет… Кто ж знает, где ты ошиваешься? — роняю намеренно безразлично. — Ты в троллейбусе ехал. Троллейбус тоже твой? Или ты все же меня преследуешь, а? — дурю на нервах лихо. — Что точно, так это то, что второго имени мне не давали! Амелия, Люцифер. Без «блядь».

— Мне похуй, — выписывает мне в тон.

Кровожадная улыбка, которую он выдает после этого сообщения, заставляет меня поежиться.

— О-о-о… — мой голос звенит, но я прикрываю это смехом. — Да ты урод. Самый настоящий урод.

— Думай, как хочешь. А называть меня будешь отныне Хозяином. Ясно тебе, Кеша?

Я застываю буквально на мгновение. Только ради того, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым.

— Пошел ты, — толкаю по слогам.

— Пошла ты, — чеканит с усмешкой дьявола он.

— Люцифер с самой стремной в мире фамилией!

— Что, на хрен? Ты очумела мою фамилию трогать?! Эта фамилия, блядь, Одессу построила! А на сегодняшний день каждого десятого жителя кормит! Тебя в том числе, когда ты приползаешь в пункт выдачи гуманитарки!

— О-о-о… — отчего-то голос хрипнет, но я сохраняю иронию, даже несмотря на то, что олень смотрит на меня так, словно готов уничтожить. — Да ты, товарищ, до сих пор не протрезвел!

Очень хочется встать на ноги. Как-то улучшить свое положение. Но я ведь понимаю, что он в любом случае будет возвышаться. Поэтому сижу, развалившись в кресле, словно меня ничего не заботит.

— Сама ты синяя, — выплевывает Фильфиневич. — По жизни.

— Даже если меня примут на работу в этот дом, не надейся, что я буду тебе прислуживать, — тяну с улыбкой. — У тебя всегда будет самая грязная комната, самая мятая одежда, самое сырое постельное белье, самый холодный чай, самый черствый кусок хлеба.

Он обнажает зубы в ухмылке и ржет.

— Я люблю холодный чай. Хлеб я не ем. К моей одежде ты не приблизишься. А комнату я заставлю тебя вылизать языком.

На последней фразе я вскипаю.

— Я обещаю тебе еженедельную диарею и минимум раз в месяц — вшей!

Мистер Совершенство кривится. А я наконец-то ржу.

— У тебя совсем бачок потек? — предъявляет через секунду.

— Следи теперь, чтобы у тебя не потек.

— Будешь делать все, что я скажу, мартышка, — тянет нараспев, предвкушая невесть что! — Станешь моей ручной зверушкой.

— Да я лучше конюшни чистить буду! Горилла.

— Может, и будешь. Я научу тебя манерам.

— У тебя воспаление мозга? — пуще прежнего хохочу. — Манерам я учиться буду сразу после тебя.

— Тебе до меня — как вплавь до Гонолулу.

— Я хорошо плаваю.

— Я видел.

Зачем напоминает? Я теряю самообладание. Злюсь, смущаюсь и краснею.

— Придурок!

— Не переживай, даже при учете, что тебе есть восемнадцать, твои соски меня не интересуют, — насмехается дьявол. — Вся ты физически — в моем антирейтинге. У меня традиционные вкусы. А ты — чей-то долбанутый фетиш. Очень специфический, — прокатившись по мне взглядом, выпячивает скривленные губы, чтобы выдать через них какой-то пердеж, простите. — Ничего личного. Никакого сексуального подтекста, Кеша. Мне о таком даже думать стрем.

Не то чтобы его отношение имело хоть какое-то значение. Но пару секунд я сижу, как оплеванная. Во рту какая-то желчь собирается, а за грудиной плоть и вовсе кислота разъедает.

— Так и… Зачем ты мне это говоришь?

Сердцебиение учащается. И мне становится трудно дышать.

— Просто проясняю ситуацию.

— А ее кто-то мутил?

— Кхе-кхе, — раздается тактичное покашливание.

Наши с Люцифером глаза расширяются. Застигнутые врасплох, не сразу справляемся с удивлением. Зато одновременно поворачиваем головы к двери.

Катерина Ивановна?

Вот кому можно позавидовать.

Красивая, уверенная, элегантная… И холодная, как все богачи.

А на что я надеялась, уже зная ее сына? Он ведь сын? Кто еще?

— Дмитрий, — обращается к нему Катерина Ивановна.

И он без слов покидает библиотеку.

Так называемое собеседование со мной хозяйка проводит, практически не глядя на меня, словно ей это так же неприятно, как и сыну.

— Дмитрий поделился со мной вашей историей… Мм-м… Примите мои соболезнования, — говорит Катерина Ивановна голосом, не выражающим никаких эмоций, кроме растерянности. Я, черт возьми, разделяю ее состояние. Настолько, что и слова выдавить не смею. — Я обещала дать вам шанс. Но примите к сведению следующее: ваш внешний вид, ваше поведение и, конечно же, выполнение вверенных вам обязанностей должны быть исключительно безукоризненные.

— Да… Конечно.

— Альбертина Адальбертовна покажет вам вашу комнату в доме для персонала и выдаст форму. Мария — горничная, с которой вы будете работать в паре — введет в курс дела по уборке. Вы можете быть свободны.

Катерина Ивановна так и не поднимает на меня взгляда, но я чувствую себя ничтожеством. А этого ощущения, знаете ли, слишком много для одного дня.

— Спасибо, — благодарю я.

И спешу ретироваться.

[1] Шалом Алейхен (евр.) — мир вам.