От тебя пахнет одержимостью.

© Амелия Шмидт

Ночь Рода две тысячи пятьдесят седьмого года — худшая ночь в моей жизни. Официально, черт возьми. Я ненавижу каждую ее гребаную секунду.

Фильфиневич и его мадам так бесят, что от ярости меня аж трясет. Кроме того… У меня непрерывно ноет сердце. И скручивает все нутро, едва я только смотрю на них. Эти реакции абсурдны! Так не должно быть! Но заблокировать их я не могу. Кажется, будто вновь утратила власть над своим организмом.

Может, у меня шизофрения?

Как еще оправдать наличие двух разных личностей в моем теле?!

Одна из них презирает Фильфиневича, а вторая… болеет им.

Господи… Господи… Ну это же немыслимо!

Так я точно сойду с ума!

Динаре очень повезло, что их стол обслуживаю не я. Иначе какое-то из блюд уже было бы в том уютном гнезде, которое она сотворила из своих чертовых волос. Ну или в ее декольте. А что? Там пельмень проскочит! Вырядилась!

Как и этот позер Фильфиневич!

Шикарная пара. Никто же не спорит!

По уму, вероятно, тоже друг друга стоят.

Я не переживаю, что не единожды глубокоуважаемая Люцифером увидит меня, припомнит старую обиду и возопит гарпией, требуя моего увольнения. Я об этом мечтаю! Ведь тогда у меня появились бы основания снова с ней подраться. Но эта, Господи, прости, Барби не узнает меня, даже когда, как мне кажется, настает момент истины, и наши взгляды пересекаются.

Можно пенять на то, что Саламандра запретила мне краситься на праздник и велела убрать волосы в пучок. Можно сокрушаться над тем, что я настолько невзрачна, что не запоминаюсь даже людям, которым сделала пакость. А можно заключить, что Динара просто безмозглое существо. Последнее мне, конечно же, приятнее. Выбор очевиден.

Будь это существо еще и бесполым, цены бы ей не было.

— На этих землях рождались и умирали мои предки, — выступает с тостом Эдуард Дмитриевич. — Здесь родился я сам, мои дети и, я надеюсь, родятся мои внуки. Все Фильфиневичи чтят семейные традиции. Это у нас в крови. И мы очень ценим то, что в столь важную для нас ночь за этими столами собрались не только все наши родственники, но и друзья. Спасибо вам всем!

Должна признать, эта речь производит впечатление. Даже не так… Она задевает что-то внутри меня. То, над чем я не властна.

— За род Фильфиневичей! — выкрикивают гости, прежде чем начать чокаться.

Звон бокалов, их ослепляющий блеск… И моя реальность плывет. Сердцебиение ускоряется. Дыхание срывается. Кажется, вот-вот лишусь сознания.

Так бы, скорее всего, и было, если бы в саду не появился человек, заставивший всех замолчать.

Гробовая тишина. Удивленные и напряженные взгляды.

С лица Катерины Ивановны сползают все краски. Дима же, напротив, краснеет от гнева. Лишь глава семьи остается невозмутимым.

— Марк, — обращается к мужчине без каких-либо явных эмоциональных всплесков. Я бы даже сказала, весьма сухо. — Мы не ждали тебя раньше следующей недели.

— Вспомнил о Ночи Рода и понял, что пропускать праздник нельзя, — отвечает незваный гость с ухмылкой, которая лично меня вгоняет в дрожь. — Папа бы не одобрил.

— Больше десяти лет ты ее пропускал, и ничего тебе за это не было. Даже когда отец был жив, — отшучивается Эдуард Дмитриевич.

Практически все присутствующие поддерживают хозяина улыбками. Марк тоже вовсю усмехается, обнажая идеальные ряды белых зубы. Но напряжения этот обмен не умаляет.

— В этом году знаковая дата. Юбилей, — замечает мужчина.

Эдуард Дмитриевич не сразу, но кивает.

— Ты прав, брат. Садись за стол, — приглашает широким жестом.

И хоть радушия в том не чувствуется, Марк его принимает.

Брат… Родной брат хозяина?

Лишь когда до меня доходит эта информация, присматриваюсь к мужчине, который так всех взволновал. Он выглядит намного моложе Эдуарда Дмитриевича. Больше тридцати с хвостиком ему не дать, в то время как хозяину, насколько я знаю, в этом году исполняется пятьдесят.

Интересная разница в возрасте.

Какая кошка между ними пробежала? И почему так зол Дима?

Эти размышления отвлекают меня от самого Люцифера. И вдруг, когда вспоминаю о нем, ловлю его сердитый взгляд на себе.

Ума не приложу, чем вызвано это недовольство, но мне вмиг становится жарко. Неудивительно, ведь он явно стремился сжечь, чтобы и пятна от меня не осталось.

К сожалению, это желание быстро утихает. Уже через пару секунд Фильфиневич вновь забывает о моем существовании.

К сожалению??? У меня точно проблемы с головой.

— Этот Марк — брат Эдуарда Дмитриевича? — спрашиваю у Марии, пока катим на кухни тележки с грязной посудой.

— Наверное… — дает понять, что знает не больше моего. Хорошо, что вместе с нами идет еще одна горничная. К ней Маша и обращается: — Тетя Лида, а вы не в курсе этой стороны событий? Расскажите нам.

— Нечего тут рассказывать, — отвечает та резковато.

— Теть Лид! — взвываем мы с Машкой на пару. От себя я еще добавляю: — Ну расскажите! Интересно же!

Женщина смеется. Говорит какие-то глупости. Видно, что хочет от нас отмахнуться. Но мы не сдаемся.

Тетя Лида несколько раз оглядывается и, наконец, таинственным шепотом выдает:

— Да, Марк — младший брат Эдуарда Дмитриевича и Доры Дмитриевны. Избалованный мальчишка! Натворил дел в свое время. Отец его и сослал на чужбину.

— Каких дел? — снова в унисон любопытствуем мы с Машей.

— Ай, не спрашивайте меня!

— Теть Лида!

— Альбертина Адальбертовна вырвет мне язык за сплетни!

— Теть Лида! Мы никому не скажем!

Женщина цокает языком от досады.

И очень тихо продолжает:

— Марк Дмитриевич был очень любвеобильным молодым человеком. И крайне безответственным. А каким красивым! Девки юбки теряли. Сами к нему бегали. Да только ему все мало было. Горничных соблазнял, что недопустимо для Фильфиневичей. Такой позор! Так еще две от двадцатидвухлетнего барина беременны оказались! Скандал был ужасный! Мы думали, хозяин его убьет. А если не тогдашний хозяин, то Эдуард Дмитриевич. Катерина Ивановна в то время тоже беременна была. Так от нервов в больницу попала. До конца срока на сохранении пролежала. И… Все равно родила малыша с патологиями.

— Он умер? — шокированная, выдыхаю я.

Не сказать, чтобы была когда-либо слишком чувствительной к переживаниям других людей, но в этот момент душа болит.

— Бог с тобой, Лия! — восклицает тетя Лида, крестясь. — Жив мальчишка. Жив. Только болеет всю свою жизнь. Инвалид. Колясочник.

— Значит… У Димы есть младший брат? — я так потрясена, что даже не замечаю, как называю хозяина неподобающим образом.

— Да, есть. Елизар Эдуардович.

Судя по лицу Марии, это новость лишь для меня.

— Так, а где он сейчас?

— В частной клинике, — отвечает тетя Лида с едва уловимой грустью. — Там уход хороший. Поэтому он редко дома бывает.

Прижимаю ладонь к губам. Все, что хочу сказать сейчас — слишком уродливо по отношению к маленькому человеку, который мало того, что болеет, так еще и живет среди чужих людей.

Мы выгружаем грязную посуду, берем новые блюда и возвращаемся с ними к месту празднования. Пока накрываем на стол, Эдуард Дмитриевич, Катерина Ивановна, Дима и все их гости танцуют. А я смотрю на них и понять не могу, как в их ситуации можно веселиться.

Какое уж тут прославление древнего рода, если конкретно их семья развалена?

Расстраивают они меня. Больше, чем та же Динара.

— Девушка! Простите, не знаю, как вас зовут…

Не сразу понимаю, что этот окрик адресован мне.

В замешательстве на улыбающегося Марка Дмитриевича смотрю.

— Амелия, — выдаю на автомате.

— Амелия, — повторяет мужчина. Тон его голоса мне омерзителен. Но я, естественно, молчу. Однако, судя по растерянности в глазах самого неприятного из Фильфиневичей, выражение моего лица говорит за меня. — Могу я получить новый бокал?

— Конечно, — реагирую без какой-либо вербальной доброжелательности.

Забираю у Дон Жуана грязную тару и ставлю перед ним чистый фужер. Ухожу, прежде чем он успевает закончить свое «Спасибо!».

— Праздник жизни, — выдыхает Маша, зачарованно наблюдая за танцующими.

«Или смерти…» — мрачно думаю я.

Слишком тяжелая энергетика на этом торжестве царит. Чересчур она мистическая. Чрезвычайно затягивающая.

Следующие несколько часов вместе с остальной прислугой сбиваем ноги до кровавых мозолей. Ну а я лично окончательно перестаю беситься. Мой мозг слишком устал, уходит в энергосберегающий режим. Глаза закрываются. С трудом подавляю зевки. Каждый мускул в теле болит.

В какой-то момент стартует очередной древний ритуал. Катерина Ивановна берет вышитый золотистыми нитями мешочек и подходит с ним к каждому члену семьи. Один за другим они запускают в него руку и вытягивают по одному предмету.

— Снова вещи умерших? — шепчу я Марии.

— Ага.

Дима вытаскивает женское кольцо. С центром в виде цветка фиалки.

После этого в атмосфере праздника что-то неуловимо меняется.

Люцифер бросает в мою сторону один взгляд. За ним второй. Снова. И снова. Забывая про свои недавние слова, заставляет меня пылать от требовательного внимания.

«Что тебе надо? Нас поймают, дурак!» — транслирую всеми доступными мне способами.

Вспоминаю все, что рассказала тетя Лида. И понимаю, что Дима поступает не лучше своего дядюшки. Он ведь овладел мной. И пытался это сделать снова.

Зачем? Почему именно я?

Что с нами происходит?

Боже… Как страшно!

Но… Когда выдается свободная минутка, я не иду на кухню, чтобы отдохнуть перед финальной уборкой, а направляюсь вглубь сада.

Что-то манит именно туда… Сопротивляться нет сил.

В сознании крайне мало здравых мыслей. Двигаюсь, словно в бреду.

Ветки шумят, звякают подвешенные на деревьях вещи… К некоторым я прикасаюсь. Перебираю руками. Дальше иду. Пока на глаза не попадаются карманные часы. Те самые карманные часы, которые изображены на тревожащей меня картине.

Их достать не могу.

О том, что и не должна — не думаю.

Подпрыгиваю. Раз, второй, третий, четвертый… На пятый срываю.

Черный ворон наблюдает за мной. Осуждающе каркает.

Сошла с ума? Однозначно.

— Они принадлежат мне, — заявляю ни с того ни с сего.

И прячу ворованную вещь в глубокий карман юбки.

Шагаю вперед. Все делаю бессознательно. Но вместе с тем… Я будто знаю, куда иду. Останавливаюсь у определенного дерева. Привалившись спиной к стволу, со вздохом прикрываю глаза. А когда спустя мгновение открываю, встречаюсь взглядом с Люцифером.

Шумно втягиваю воздух. Сипло выдыхаю.

Удивлена ли я, что он здесь? Нет.

Знала, что он придет. И он понимал, зачем за мной шел.

Его глаза сверкают. Никакая темнота неспособна скрыть этот голодный блеск.

— От тебя пахнет одержимостью, — предъявляю не своим голосом.

— От тебя тоже, служанка, — хрипит Фильфиневич в ответ.

— Лия… — поправляю задушенно.

— Фиалка… — перекрывает он.

Гости продолжают веселиться. До нас долетают музыка, выкрики, смех и даже часть разговоров. Но на это плевать.

Прямо сейчас в этом саду действует темная магия.

Боюсь ли я? Да я ужасе. Снова. И Дима, я думаю, тоже.

Но противоборствовать этому колдовству мы неспособны.

Смотрим друг другу в глаза и погибаем. Без контакта задыхаемся.

— Фиалка… — голос из души в душу.

Электричество по венам. Горячие вибрации по мышцам. Огонь по нервным волокнам.

Он наклоняется. Я тянусь ему навстречу.

Надрывные двусторонние вздохи, и наши губы соединяются, чтобы дать нам шанс выжить.