Чтобы встать с тобой на один уровень,

мне нужно провалиться под землю.

© Амелия Шмидт

— Амелия! — гаркает Саламандра, как всегда, резко.

Не особо громко, но с самыми суровыми интонациями. Словно ей есть за что меня чихвостить! А даже если и есть… До лампочки! В том, что мой организм, встрепенувшись, бросается производить гормоны стресса, заслуги стервозины нет.

Последние дни в страхе живу. Забыла, когда спала полноценно. Каждую минуту своего существования жду ответки от Люцифера. Он же, очевидно, умышленно тянет время, дабы довести меня до безумия.

Четыре дня с той злополучной ночи минуло, а Фильфиневич все еще делает вид, что меня не существует.

Такого еще не было! И вот… Ох… Он не разговаривает со мной. Игнорирует, когда я обращаюсь. Смотрит сквозь меня.

Черт подери!

Будь мы в этой усадьбе вдвоем, я бы решила, что стала призраком. Лишь реакции других людей возвращают уверенность, что я жива.

Знаю, что Люцифер отомстит. Знаю. И вот это гребаное ожидание тяжелее самого наказания.

Я измотана психологически и физически.

Я устала вздрагивать от каждого шороха. Устала просыпаться в тревоге, не успев сомкнуть глаз. Устала вглядываться в темноту. Устала от паники, которая накрывает, когда я понимаю, что неспособна просканировать всю площадь помещения. Устала ломать голову над тем, каким будет возмездие Люцифера.

Боже, я почти дошла до того, чтобы добровольно явиться за приговором.

— Иди разложи по столам приборы, — приказывает мне Саламандра.

Семейное торжество по случаю празднования стопятидесятилетия господства Фильфиневичей на этой земле по давней традиции проводится в саду у главного особняка.

Проглотив вертящиеся на языке колкости, молча подхватываю тележку со столовыми приборами и направляюсь к выходу на террасу.

Веду себя, как нашкодивший котенок. И это мне жуть как не нравится, поверьте! Но нарываться на неприятности, когда еще не расплатилась за прошлые грехи — стремно. Вероятно, это какая-то психологическая штука. Ведешь себя хорошо в надежде, что Вселенная даст амнистию на все.

Надежды надеждами, но, прежде чем выйти на улицу, осторожно выглядываю и стреляю глазами сначала по углам, а потом и по открывающемуся с террасы пространству. Убедившись, что никого, кроме персонала, в саду нет, выкатываю тележку.

Знаю, что помпезный корпоратив для сотрудников состоялся в ресторане. На празднование в усадьбе вроде как приглашен узкий круг людей — родственники и друзья семьи. Однако и этих близких, как оказалось, дофигища! Приготовления шли пять дней. Пять, Карл! И накрываем мы столы на шестьдесят пять персон.

Ну, не охренеть ли? Лично я в шоке.

Но еще сильнее меня поразил декор. Должно быть, Фильфиневичи реально зациклены на традициях.

После обеда мужчины расставили по саду грубо сколоченные длинные деревянные столы, которые визуально тянули на те самые сто пятьдесят лет. Под руководством Саламандры мы с Марией накрыли их простейшими льняными скатертями. А чуть позже, когда к нам присоединились еще две горничные, занялись необычными декоративными композициями из полевых цветов и веточек деревьев. На некоторые столы попали вазы с одними лишь подсолнухами или колосьями пшеницы. Помню, что рассказывал Эдуард Дмитриевич, но букет из конопли меня и вовсе рассмешил.

— Каждый год так происходит? — спросила я у Марии.

— Да.

Удивленной она, и правда, не выглядела.

— Мы будто добровольно возвращаемся в прошлое.

— Не мы, а хозяева, — поправила Маша.

— Ой, ну ладно тебе… И мы с ними!

Сейчас же, когда на землю наползает темнота, и включаются висящие над столами лампочки, мне не до смеха. Я чувствую тревогу. Она подкрадывается откуда-то из глубины моей души. Медленно, но неотвратимо захватывает всю нервную систему. Едва успев притормозить у первого стола, ловлю крайне странный приход. Сердце разгоняется, в ушах возникают какие-то разрозненные звуки, а перед глазами начинают мелькать неразборчивые картинки.

Тяжело задышав, поспешно оглядываюсь на детский визг.

О, Боже мой…

Расслабляюсь, когда понимаю, что громкие звуки издают резвящиеся внуки старшей сестры хозяина. Дородная матрона Дора Дмитриевна, проявляя не абы какую активность, играет с ними в догонялки.

Сосредотачиваясь на работе, раскладываю приборы и по указанию вездесущей Альбертины Адальбертовны перехожу к бокалам. Посуда у Фильфиневичей, как я догадываюсь, тоже с историей. По крайней мере, выглядит так же архаично. Не дай Боже что-то разбить! Саламандра с меня глаз не спускает.

Нарастающее напряжение раскачивает нервы. Давление падает. Чувствую себя пьяной. Слишком много звуков и картинок выдает подсознание. Меня пошатывает. С трудом справляюсь с работой.

— Альбертина Адальбертовна, можно мне уже пойти к себе? — спрашиваю у Саламандры, когда заканчиваем с последними приготовлениями.

Она смеряет меня уничижительным взглядом.

— А прислуживать гостям я буду? — задвигает вместо ответа.

— Когда я устраивалась, мне не говорили, что я должна буду кому-то прислуживать вне рабочего времени, — высекаю так же жестко.

У Адальбертовны дергается глаз. Но она быстро берет себя в руки.

Посмотрев на меня как на кучу навоза, стервозина равнодушно напоминает:

— Ты всегда можешь уволиться.

И уходит.

— Что ты как это?.. Надо тебе со всеми заедаться! — выдает Мария осуждающим шепотом.

— Эй! Ты чего сегодня такая смелая?! Да я вообще никого не трогаю!

— Ага, — подвергая мои слова насмешке, хмыкает.

Девчонки хихикают.

— Смеетесь? С меня?! — возмущаюсь я.

— Пошли, давай, — говорит Мария, хватая меня за руки и увлекая в сторону служебной части дома за остальными слугами. — Не глупи, Лия. За сверхурочные хорошо платят, — шепчет по пути.

— Оу… Тогда ладно. Я, знаешь ли, просто не люблю, когда не ценят мое личное время. А если заплатят, не против упахивать. Работы я не боюсь!

В дом мы не заходим. Выстраиваемся в тени у окон, чтобы наблюдать за праздником. Мне подобное, конечно же, нафиг не нужно. Но так делают все, а я принимаю решение не выбиваться из массы. Потому что каждый раз, когда это делаю, я нахожу себе проблемы.

— У нас есть примерно полчаса, прежде чем прибудут все гости, — рассказывает Мария с горящими от восторга глазами.

Боже… Будто мы тут развлекаемся!

— А потом?

— Гости сядут за стол, и нам нужно будет подать сначала закуски, а затем, почти сразу за ними, первые блюда. До вторых будет чуть больше времени. Как правило, после первого гости идут танцевать, а мы тем временем убираем грязную посуду и прочее.

— То, что ты описываешь, вгоняет меня в уныние, — признаюсь, зевая. — И как долго это празднование обычно длится?

— Примерно до двух-трех часов ночи. А случалось и до утра!

— О-о-о, нет!

Прикладывая ко лбу ладонь, отлипаю от стены, чтобы пройтись по газону.

— Куда ты? — теряется Мария.

— Возьму у Слендермена пистолет и застрелюсь! — шучу я со злым юмором.

— И совершенно напрасно! Ночь Рода очень интересное событие, — заверяет меня девушка. — Это не просто дань традициям династии Фильфиневич. Видела все эти штуки, которые свисают с балок на террасе и в саду с деревьев — это не просто украшения. Это вещи покойных Фильфиневичей! Говорят, в эту ночь все они приходят, чтобы праздновать вместе со своими потомками.

— Жуть какая! — взвизгиваю ошарашенно. Меня накрывает дрожью. И это не просто мурашки. Пробирает холодом насквозь. — Да у них тут собственный Хеллоуин, что ли? — выдыхаю с тем же порицанием. — Духов они призывают! С таким нельзя играть!

— О, смотри, смотри, — восклицает Мария, подталкивая меня ближе к действу.

Не знаю, что конкретно она хочет мне показать. Вижу у столов Люцифера и обо всем забываю.

Он в мою сторону и взгляда не бросил, а меня опаляет опасностью.

Я буквально каменею. Прекращаю дышать.

Застряв в пространстве и времени, принимаюсь рассматривать душегуба.

Очень странное осознание… Но мне вроде как нравится его новая короткая стрижка. И вовсе не потому, что скосить гриву Фильфиневичу пришлось из-за меня. Просто ему идет. Он выглядит старше, серьезнее и солиднее. Внушает не только страх, но и… уважение. Эм-м, последнее, конечно же, абсолютно незаслуженно!

Я все еще в своем уме. Отдаю себе отчет, как дико все это звучит. Поверьте, я сама в шоке от своих мыслей!

Однако, лишившись волос, Мистер Совершенство стал еще идеальнее. Исчезла та напускная мягкость. Прочертилась таинственная красота. Проступила суровость.

Ах… Ну, возможно, очков этому демону добавляет еще и шикарно сидящий на нем костюм.

Когда Фильфиневич улыбается, смотрю на его губы и вспоминаю, как он целовал. С моей стороны это была лишь провокация, возможность отвлечь… Изначально. Как только наши губы сцепились, голова закружилась. Я ее чуть не потеряла! Ведь внутри все до сладкой боли скрутило.

Боже, мне хотелось его целовать… Хотелось, чтобы он целовал…

И в тот миг не было грозы, на которую можно было бы спихнуть ответственность.

Я испугалась своих чувств сильнее, чем возможных действий Люцифера. Именно этот страх дал огня, чтобы совершить задуманное. Иначе я бы его не остановила.

Дима, его отец и другие мужчины из династии Фильфиневичей снимают пиджаки. Оставшись в белых рубашках и брюках, поднимаются на деревянный, столь же аутентичный, как и представленная на празднике мебель, помост.

Боже мой…

У меня заходится сердце еще до того, как включается музыка. А когда я слышу ее… Оно останавливается. Меня переносит в другое измерение. На десятки лет назад.

Вроде бы никогда не слышала взрывающую пространство мелодию, но откуда-то я ее знаю.

Еврейская национальная. Танцуют только мужчины. В их движениях характер и торжество. Высокое напряжение чувств. Граничащая с мистикой духовность. Мощь и экспрессия. Тревожность и готовность все преодолеть. Никаких плавности и мягкости. Скорее даже воинственность, которая, тем не менее, не отменяет лиричности.

Столько всего в этом ритуальном танце намешано!

Завороженно слежу за происходящим. Не только за тем, как двигается Фильфиневич. В целом картинку охватываю.

Трепещущее в сомнениях сердце вдруг к Богу приходит. К пониманию того, что чувствует, и что должно делать.

Шагаю в атмосферу прошлого, едва заканчивается танец. Решительно иду, пока не оказываюсь прямо перед Димой.

Он ловит мой взгляд. И, судя по тому, что выдает в ответ, нет нужды говорить.

Оставив попытки отдышаться, он застывает. По глазам вижу, как воспламеняются его внутренности. Мои тоже, как сухой хворост, вспыхивают. Это огонь очень сильных, крайне сложных и тяжело переносимых чувств. В тот миг мы не пытаемся их избежать, потому что понимаем: это невозможно. Все предопределенно.

— Когда ты собираешься мне отомстить? Я устала ждать, — говорю практически ровно.

Смиренно.

Фильфиневич поджимает губы, напряженно втягивает носом воздух и ненадолго уводит взгляд. На кого-то оглядывается. Людей много. Я не пытаюсь понять, на кого именно он смотрит. В ту секунду это неважно. Все собравшиеся играют второстепенные роли. Они, как и мы, не могут влиять на ситуацию.

— Твой последний фортель вышел за пределы моего терпения. Я потерял к тебе интерес.

Его безразличный голос скользит внутрь меня жаркой волной. Перепады температур вызывают дрожь. Я стою неподвижно, но она сотрясает.

С шумом восстанавливаю дыхание. Мну мокрыми пальцами подол униформы. Сдавленно сглатываю.

Надо развернуться и уйти.

Да, надо.

Но я продолжаю смотреть на Фильфиневича. И пока я смотрю на него, болит под ребрами. Дыхание становится поверхностным и свистящим.

— Так ты обиделся? — толкаю задушенно. Чтобы хоть как-нибудь скрыть чертово волнение, прибегаю к обычным штучкам. — Ой ты, Боже мой… Ути-пути, бедняжка… Обнять и плакать… — жалею, разворачивая свой естественный сарказм.

Дима истязает меня взглядом. Свирепо сжимает челюсти. Играет желваками. Но все равно выглядит спокойнее, чем когда-либо.

А что ты хотела, чтобы он схватил тебя у всех на глазах?

Господи… Какие бредовые у меня мысли!

— Я серьезно, служанка. Все кончено. Я понял, что ты просто не моего уровня. Воспитывать тебя так же бессмысленно, как учить мартышку этикету.

Это заявление вызывает сначала обиду, а уже после нее — злость. И все равно… Именно первое чувство заставляет меня задыхаться.

— О, конечно, граф Дракула! Чтобы встать с тобой на один уровень, мне нужно провалиться под землю, — хамлю на автомате.

Мы стоим очень близко — моя вина. Я чувствую не только его запах, но и жар его тела. А еще… Будоражащее дыхание. Он до сих пор не восстановился после танца.

Зрачки Фильфиневича расширяются. Практически полностью вытесняют радужку. И между нами начинает трещать электричество. Почти уверена, что осмелься я его коснуться — убьет.

— Это ты так думаешь, Шмидт. А я все, что ты думаешь, на хую вертел, — толкает приглушенно, почти ласково.

Но задевает так, как будто ножом штыкует.

— О, надо же! Прекращай вертеть. Возглавь лучше стадо посланных на этот вертел! — выдав это, ухожу.

Сердце продолжает колотиться. До последнего, глупое, думает, что душегуб кинется вдогонку. Пока я не разворачиваюсь и не вижу, как Фильфиневич подходит к девушке в толпе гостей.

Каждое сказанное им слово оставило внутри меня рану, но ни один прокол не сравнить с болью, которую я ощущаю, когда он целует Динару.