А ты какого беса здесь делаешь?

© Амелия Шмидт

Звонок от Ясмин застигает меня посреди «дендропарка», который я пытаюсь проскочить с пустой головой.

Без дурацких воспоминаний.

— Амелия! — орет бабуля благим сипом, едва я только прикладываю мобильный к уху.

Охнув, нервически морщусь и поспешно отодвигаю гаджет на безопасное расстояние. Вместе с тем неосознанно притормаживаю.

— Я здесь, Ясмин. Не надо так кричать, — вычитываю на расстоянии.

— Ты мне когда обещала перезвонить, девонька? Я уже собиралась в дорогу!

Как только бабуля это выдает, вновь к уху телефон прижимаю.

— Ясмин!!! — воплю возмущенно.

— Полчаса прошло!

— Ты меня угробишь своей гиперопекой! Доведешь до безумия, ясно?!

— О-о-о, милая моя, ты понятия не имеешь, что такое гиперопека! Сейчас же рассказывай, что сделал этот Люцифер? Я вижу на нем твою кровь, а остальное — как в тумане. Никогда такого не было! Какая-то нечистая скрывает произошедшее! Меня сейчас Кондратий хватит! И твои бесконечные заверения, что все в порядке, не помогут! Рассказывай правду немедленно!

Ясмин уже несколько раз звонила. Мне приходилось брать трубку. Понимала ведь, что, не дай я ей услышать свой голос, примчится в усадьбу. Впрочем, до конца рабочего дня удавалось ссылаться на занятость и кормить бабулю обещаниями перезвонить сразу после его завершения. Больше отмазываться нечем.

— Ничего страшного не произошло. Ты должна это понимать, — убеждаю, стоя на одном месте, но при этом взволнованно покручиваясь из стороны в сторону. Лучше уж «дендропарк» топтать, чем нарваться на чьи-нибудь «уши». — Мы с Фильфиневичем повздорили. Разбили пару керамических горшков. Я порезалась осколками. Вероятно… Каким-то образом… Кровь попала на хозяина… Вот.

— Не ври мне, девонька! Ой, не ври! Там было много крови!

— Неправда! Высшие силы обманывают тебя! — заявляю так категорично, что сама в это верю.

— Что ты говоришь? — отзывается Ясмин елейным голосом.

— Да ты сама подумай! — вскипаю я. — Случись что-нибудь по-настоящему ужасное, была бы я здесь?!

Этот вопрос успокаивает бабулю. Но про картинку, которую нужно украсть, она мне не забывает напомнить. Прощаемся, как итальянская семья, на эмоциях.

Выкричавшись, в разбитых чувствах на полных парах пилю в дом для прислуги.

Вот зачем было звонить и напоминать мне об этом ироде?! Все разговоры о нем! Разве он имеет хоть какой-то вес?! Похотливое чудовище! Думать о нем не хочу!

Пусть найдет себе ровню! Пусть!

Дыроискатель, мать вашу…

Господи, как я его ненавижу!

Застаю на кухне ужинающую в гордом одиночестве Марию.

— А где все? — выпаливаю с порога.

Бедняжка чуть не давится едой.

— Блин… — толкает неразборчиво, придерживая вылетающие изо рта крохи. Пока пережевывает, я по помещению ураганом проношусь. — Так праздник скоро. Все готовятся.

— Какой еще праздник? — возмущаюсь безосновательно. Заглядываю в тарелки Маши. — Что ты ешь? Форшмак? Уф-ф… — выдыхаю с плохо скрываемым отвращением. Возвращаясь к шкафчикам, громко хлопаю дверцами. — А что-нибудь сладкое есть? Мне срочно нужен сахар! Да, Господи! — выхожу из себя. Сотрясаю руками воздух и бессильно рычу. — Здесь, черт возьми, есть что-нибудь сладкое?

— Медовые кукурузные хлопья, — протягивает Мария сдавленно.

— Черт! Боже! Черт! — кричу в отчаянии. И сама от себя шизею. Шумно перевожу дыхание. Пытаюсь успокоиться, но получается плохо. Выгляжу, должно быть, как зависимая психопатка. — Черт! Ладно! Где эти хлопья?

— Во втором ящике слева.

Наконец, пользуясь подсказками Маши, мне удается раздобыть сладость. Разрываю пачку и закидываю в рот полную пригоршню. Какое-то время агрессивно жую.

— Ты чем-то расстроена? — осмеливается поинтересоваться коллега.

— Нет! — рявкаю я.

И ухожу.

В комнате не знаю, чем себя занять. Когда от сахара начинает тошнить, отправляюсь в душ. Вылетаю оттуда в спешке, потому как мысли наедине с собой приходят убийственные.

Фильфиневич из мыслей не идет… Какая-то дурочка, ей-Богу! Прокручиваю прошлую ночь. Вспоминаю, как он вел себя днем. Думаю о том, какими непотребствами занимается сейчас.

Господи, Боже мой! Люцифер словно завирусившийся трек, который ты, осознавая его вопиющую примитивность, никак не можешь выбросить из головы. Под него одинаково хорошо прыгать, кричать, танцевать и… плакать.

Звоню Ривкерман. Она сбрасывает.

Реня Ри: Репетируем перед выступлением. Не могу говорить.

Конечно, я злюсь. Адского гнева крайне много внутри меня. Я не знаю, как от него избавиться.

Надеваю трусы и топ, а сверху шорты. И даже не потрудившись расчесаться, вылетаю из дома. Бегу в сторону пруда. Но по пути понимаю, что не хочу быть в месте с испорченной Фильфиневичем атмосферой, поэтому сворачиваю в плодовый сад.

Тихо так… Ни души, ведь рабочие уже разбрелись по домам. Лишь насекомые и птицы шумят. Но этот шум не мешает. Наоборот, успокаивает.

Дергаю с дерева несколько вишен и на ходу закидываю их в рот. За ними отправляю в топку абрикос и несколько кисловатых слив. Срываю пару ягод крыжовника и несколько гроздьев красной смородины. Морщусь, но пережевываю и глотаю.

Со вздохом замираю у могучего, но, увы, расколотого на две части, дуба. Ума не приложу, что меня в этом гнетущем зрелище так сильно задевает. Смотрю на дерево, и сердце болит. Не двигаюсь, пока не осознаю, что по щекам катятся слезы.

Зажимая рот ладонью, всхлипываю и отворачиваюсь.

В груди начинается бой. А в голове внезапно становится очень шумно. Такое ощущение, что последних у меня две.

Снимаю кеды, связываю их шнурками между собой, закидываю себе на плечо и быстро взбираюсь на разлогую грушу. Достигнув примерно середины дерева, вешаю обувь на подсохший сук. Сама поднимаюсь еще на уровень выше. Опускаясь задницей на толстую ветку, свешиваю ноги вниз. Прижимаюсь к стволу, как к родной матери, и позволяю себе поплакать.

«Это все из-за дерева… Все из-за дерева…» — убеждаю себя.

Рыдаю навзрыд. От души. Выворачиваюсь наизнанку.

Притихаю, лишь когда замечаю идущего по саду мужчину. Протираю глаза, чтобы разглядеть, с кем делю пространство. А через мгновение… Признав отца Люцифера — настоящего хозяина усадьбы — чуть с дерева не сваливаюсь.

Вцепляюсь в ствол обеими руками. Почти не дышу. Но… Надо ж такому случиться! Именно в тот момент, когда Фильфиневич-старший проходит под грушей, одному из плодовне терпится упасть! И прилетает он, по закону подлости, точно ему в голову. Издав какой-то забавный сдавленный возглас, Эдуард Дмитриевич вскидывает взгляд вверх и, конечно же, натыкается на мои босые ступни.

— Это не я! — первое, что я додумываюсь выпалить. — Честное слово! Клянусь! Она сама упала!

Мужчина, к моему огромному удивлению, смеется. Искренне и добродушно. Я тотчас ощущаю идущее от него тепло.

— Спустись-ка, девочка, — приказывает хозяин.

И я не смею ослушаться.

Преодолеваю несколько веток и спрыгиваю.

— Как тебя зовут?

Прежде я никогда не видела главного Фильфиневича настолько близко. Естественно, меня разбирает волнение.

Дышу с трудом. Не знаю, как умудряюсь выдохнуть:

— Амелия, господин.

— А на территории усадьбы ты что делаешь?

— Я? — теряюсь. — Я здесь работаю, — шепчу, пряча руки за спину. — Но я… Пожалуйста, не подумайте ничего плохого! Я ничего не воровала! Просто гуляла! Ох… Ладно… Я съела несколько слив и…

— Помолчи.

Понять, приказ это или просьба — не пытаюсь. Голос Эдуарда Дмитриевича звучит без нажима, мягко и приглушенно. Но опять-таки… Не выполнить его требование не представляется возможным.

Мужчина идет к расколотому дубу, и я на автомате шагаю за ним.

Останавливаемся перед поверженным гигантом.

Хозяин молчит, и я, прикусив язык, сохраняю эту тишину. Хотя слов на языке много, как никогда.

— Это дерево посадил мой прапрапрапрадед, — проговаривает Фильфиневич-старший, глядя на дуб с едва уловимой грустью. — Сегодня ночью в него попала молния.

По задней части моей шеи, от линии роста волос, сбегает дрожь. Целое полчище мурашек.

— Мне жаль, — все, что я могу прошептать. — А… Простите, а как вашего пращура звали?

Хозяин, не отрывая взгляда от дерева, усмехается.

— Эдуард Дмитриевич Фильфиневич, — сообщает тем же тихим и размеренным тоном. — Мой полный тезка. Великий предок не только нашей семьи, но и всей Одессы. Основатель этой усадьбы и фамильной мануфактуры. Родоначальник в самом объемном смысле этого слова. Легенда, приложившая силы и финансы к благоустройству города.

— О-о-о, — протягиваю я едва слышно. По правде, ощущаю не только скованность от всего озвученного, но и какую-то тревогу. — Значит, у вас традиция? Эдуард — Дмитрий — Эдуард… И до бесконечности. А что вы делаете, когда рождается девочка? — лишь произнеся это, понимаю, что веду себя недопустимо фамильярно.

Благо Эдуард Дмитриевич не сердится. Улыбается.

— К женским именам требований нет.

Поймав его взгляд, смеюсь.

Но сердце при этом колотится так сильно, что впору лишиться равновесия, а за ним и сознания.

— Мне сказали, скоро праздник, — вспоминаю для самой себя неожиданно. — Это что-то грандиозное?

Фильфиневич вновь мне улыбается. Ловлю себя на мысли, что это первый человек из династии, который делает это от души. Но, что самое главное — он один из немногих ныне живущих, с кем мне не хочется воевать.

— В третье воскресенье июля одна тысяча девятьсот седьмого года, после уборки двух полей конопли, было запущено производство пеньковых канатов. Эта дата, несмотря на то, что мы давно перешли на металлургию, и считается датой основания «ФИЛИНСТАЛЬ». Ну и, собственно, датой закладки усадьбы.

— О, надо же! Сто пятьдесят лет прошло… Прекрасно, когда у семьи есть такая история. А-а-а… Мм-м… Это правда, что под усадьбой находится огромное подземелье?

Улыбка Эдуарда Дмитриевича стынет. И у меня в то же мгновение прекращает биться сердце.

Как я додумалась это спросить?

Господи… Что за дурья башка?!

Когда Фильфиневич прокашливается, я вздрагиваю.

— А откуда вам это известно? В открытом доступе информации об этом нет.

Я готова провалиться в проклятое подземелье прямо сейчас. Только бы избежать испытующего прищура, которым Эдуард Дмитриевич меня внезапно пригвоздил.

Впервые замечаю, что на самом-то деле… Между ним и Люцифером очень много общего.

— Э-э-э… Так, городские легенды! — выдаю со смехом. — Обыкновенные глупости! Нереальные страшилки!

— Подземелье было, — перебивает Фильфиневич внушительным тоном. И пока я цепенею, продолжает: — В тысяча девятьсот тридцать седьмом там произошло несчастье. И мой пращур велел его засыпать.

Проносящийся по коже мороз не оставляет мне шансов сохранять невозмутимость. Дергаюсь, когда накрывает. И судорожно сглатываю, когда могильный холод скользит мне за грудину.

— Что вы планируете делать с деревом? — задушенно перевожу тему.

— Еще не решил.

Руководствуясь непонятными чувствами, я, к своему поражению, опускаюсь до мольбы.

— Не убирайте его, пожалуйста. Можно ведь спилить поломанные ветки и оставить расколовшийся ствол гиганта. Это такая память!

Эдуард Дмитриевич на мою просьбу реагирует слабой улыбкой.

А затем он уходит. И мне неожиданно становится очень одиноко.

Забираюсь обратно на дерево, обнимаю себя руками и, прислонившись к стволу, незаметно засыпаю.

Пробуждение напоминает какой-то кошмар. Вокруг темнота. Я не могу понять, где нахожусь, и что за шорохи меня разбудили.

Как вдруг… Кто-то касается моей стопы.

Разомкнув пересохшие губы, пронзаю мрак визгом. И в тот же миг лечу вниз.

Бог с ней, с землей! Если бы рухнула на почву, не умерла бы. Но я падаю на грудь Люцифера. Он ловит. Сжимает так крепко. А я ору!

С каждым его появлением в моей жизни начинается новый круг ада. Он это прекрасно знает, но смеет мне приказывать:

— Замолчи, замолчи…

А потом и вовсе зажимает своей вонючей лапой рот. После этого я могу лишь мычать и бессильно биться в его руках.

— Покажи…

Это не он говорит! Не он! Это нечто потустороннее!

Но я… Поднимаю веки.

Сталкиваемся взглядами, и у меня обрывается сердце. Задыхаюсь, словно он мне не только рот, но и нос зажал. Натужно тяну кислород, пока легким не удается раскрыться.

— Все? Успокоилась?

О, этот индюк еще смеет быть раздраженным!

— А ты какого беса здесь делаешь? Разве ты не на блядках? Так собирался! Строил из себя черте что!

Вместо того, чтобы принять подачу, демон застывает. Вижу, как таращится в зеркала моей, черт возьми, души, и как при этом расширяются его собственные.

— Твои глаза… — выдыхает в хриплом изумлении.

И я вспоминаю, что не использовала после душа подводку.