Следующий день был похож на прежний, но от голода ломило виски, во рту появился злой медный привкус. Внутри живота то и дело гулко прокатывало. Он пересчитал деньги в кармане джинсов.

Во дворе отец Демьян в серой рясе с крестом и в сапогах внушал что-то полуголым строителям возле уже заведённой «газели».

– О, отец святый! – он бросил на Луку внимательный взгляд. – Всё хорошо? Я это… в Нерчинск смотаюсь.

– Можно я с вами? – попросил Лука.

Священник наградил его удивлённой улыбкой и открыл дверь:

– Залезай!

В дороге он рассказал, что едет в один из своих храмов пообщаться с болящей. Она слышит голоса, загуливает, чуть не зарезала мужа и отказалась от ребёнка. Надо посмотреть её и решить, что с ней делать. «Газель» подбросило несколько раз, и он заговорил про старинный город Нерчинск, про какого-то купца Бутина, которого разорили, про Чехова, казаков и китайцев – времена и имена мешались под дребезжание.

Машина затормозила возле каменного храма, высившегося за зелёным штакетником.

– Короче, та ещё история! – увлечённо утвердил отец Демьян. – Вот тогда и записал: «На Нерче-реке все люди с голоду померли».

– Кто?

– Аввакум! – батюшка выскочил на улицу и открыл Луке дверь.

– С голоду? – переспросил Лука, но тот уже заходил за деревянную калитку между старинных белокаменных столбов к встречавшим его женщинам.

Обе были невысоки. Одна с натруженным оттенком глубоких морщин, как будто это мозоли. Другая – худая со спрятанным взглядом и равнодушным лицом. Лука попытался найти в её лице признаки болезни, и ему показалось, что у неё порочно и диковато кривится рот.

– Отец Демьян! – окликнул он, – я погуляю немного, ладно?

Священник на миг задумался и махнул своим серым крылом:

– Валяй! Но только не больше получаса.

Лука шёл по неудобным холмистым улицам жаркого городка. С голоду померли, с голоду померли, померли с голоду… Он спешил, ощущая, что его покидают силы. Нельзя так мало и редко есть. Надо нормально… Надо наесться про запас. Тянулись старинные здания, частью ещё белые, частью в распаде, с уродливо обнажёнными кирпичами. Асфальт под ногами был расколот, зияя длинными углублениями. Там и тут лежали свежие и старые кучки конского дерьма, но коней он не видел, по улицам, поднимая пыль, изредка проносились машины. Каменные дома сменились деревянными, в наличниках, голубых и зелёных. Из-за некрашеного забора, оглашая всю улицу, ревел блатняк. Мужик возился там с разбитым жигулём, Лука окликнул его и, пробиваясь сквозь песню, спросил, есть ли тут кафе. Он пошевелил усами и показал куда-то вверх по улице.

Лука пересекал пустырь мимо ветхого штабеля брёвен, подёрнутого паутиной, на одном из которых было намалёвано синими каракулями: «Я лох Миша». Исповедально… Он представил: человека окружили и заставили так написать.

В тени бледной пятиэтажки притулилось заведение с тёмными стёклами и вывеской «Русская душа». Дальше город кончался и нависали сопки. Лука вошёл, переводя дыхание, наслаждаясь холодом кондиционеров, видом тяжёлых пустых столов, бара с бутылками, телевизора у потолка, в котором блондинка в белом бикини завывала, что любовь спасёт мир.

Он открыл папку меню и запрыгал пальцем по ламинированным названиям.

– Пожалуйста, побыстрее! – сложил руки в знак мольбы.

К чести заведения, официантка обслуживала споро, блюда на несвежей мрачной скатерти стали появляться одно за другим: овощной салат, щи с мясом, мясо по-русски (свинина, майонез, сырная шапка).

Всё было необыкновенно вкусно. Лука жевал, блаженствуя от греха, смысл коего постигал только сейчас. Тайноядение… Наверное, бабушка заревновала бы к его аппетиту. Он выхлебал суп, едва не подавившись, и заставил себя жевать медленнее, поднимая глаза к телевизору. Он слышал от мамы: когда голодавшие набрасывались на еду, с ними случалось нечто ужасное – заворот кишок.

Он справился со всем, крикнул: «Посчитайте, пожалуйста!», подошёл к бару, сунул руку в карман, проверяя деньги, и вляпался. Извлёк бесформенную обёртку в расплывшемся шоколаде, и обнаружил, что коричневое пятно проступает сквозь джинсы. Награда от батюшки. Лука так отупел от голода, что позабыл про конфету. Он бросился в коридор, сжимая обёртку липкими пальцами, и в поисках туалета свернул туда, где стоял звон и стук: здесь мыли посуду и что-то нарезали…

Это была кухня, и, как в дурном сне, он озирал помещение в тёмном кафеле, которое будто и не покидал, пока не увидел муху, потирающую лапками, верхом на сиреневатом салате, вспомнил отца Авеля – и чуть не стошнило.

Наконец Лука нашёл туалет, и принялся отмывать джинсы и вывернутый карман, очищать испачканные купюры бумагой, размазывая по ним сладкую жижицу. В зеркале у него были узкие глаза, жёсткий взгляд кочевника. Почти местный.

Лука выложил на барную стойку противные промокшие купюры, которые не смутили девушку. Денег хватило впритык.

Он пересёк холмы города и добежал обратно до церкви, готовя легенду о том, как его увлекла старинная архитектура.

Отец Демьян сидел в машине и что-то читал.

– А, уже… – с неохотой оторвался от старой потрёпанной книжки и туманно посмотрел поверх нацепленных очков. Лука увидел название – это был «Таинственный остров» Жюль Верна.

Священник резко рулил одной рукой, поворачивая с улочки на улочку, а другую запускал себе в бороду, словно выискивая там волшебный волосок.

– Нет, не взял я её, – сказал он, когда выбрались на трассу. – У нас мужики молодые. Мало ли чё…

– Болящая? – уточнил Лука с апломбом поповича.

– К шаману ходила! – и он возмущённо продолжил: – Дошаманилась! Сначала к шаману ходят, а потом черти к ним.

– Такая может и с собой покончить, – рассудительно поддержал Лука и понял, что сказалось само.