За разлапистой голубой елью аллея неожиданно свернула в сторону и узкой, еле заметной в траве тропинкой скрылась в тёмных зарослях кустарника.

Алёша нерешительно сделал несколько шагов и остановился, пристально вглядываясь в темноту.

Густая, почти сплошная тень покрывала тропинку, и оттого всё вокруг делалось таинственным и жутким. Молодые деревья поднимались за кустами шелестящей, непроницаемой стеной. В траве и кустах что-то шуршало, попискивало, вздыхало. Казалось, там насторожённо бродят неведомые, сказочные существа, о которых ему рассказывала в длинных вечерних сказках мама.

Алёше стало так страшно, что он не выдержал, резко повернул назад, к свету, и вдруг почувствовал, как что-то цепко ухватило его за рукав курточки.

— А-а-а-а-а! — закричал Алёша и задёргался, пытаясь освободиться. Но оно било его по лицу, хватало за руки, больно царапало ноги.

— А-а-а-а! — отчаянно крикнул Алёша ещё раз. — По-могитее-е-е-е!

Чьи-то ловкие, сильные руки легко освободили его из страшных колючих объятий, вынесли на свет и посадили на скамейку.

Алёша судорожно всхлипнул и потёр ладонью царапины на ногах.

Рядом с ним на скамейке сидел высокий, прямой, как палка, старик в военном кителе без погон. Длинная белая борода старика прикрывала верхние пуговицы кителя. На толстом рыхлом носу хитро поблёскивали неожиданно маленькие очки без дужек.

«Такие очки пенсне называются», — подумал Алёша и ещё раз тихонько всхлипнул. На этот раз уже от радости, что страшное позади и он снова видит свет и людей. Только ноги саднит очень.

— Перестань хныкать, мужчина, — сказал старик, — и вытри нос.

— Я… я не хныкаю, — сказал Алёша, — я… я просто испугался…

— Испугался? Странно. Заяц пуглив — у него есть враги. Они сильнее его. А что же есть на свете такое сильное, что может испугать человека? — Старик не спрашивал, а словно беседовал сам с собой, не глядя на Алёшу. И от этого слова его делались очень обидными.

— Да-а, — сказал Алёша и со страхом посмотрел на кусты. Потом перевёл взгляд на старика. Тот сидел всё так же прямо, положив обе вытянутые руки на изогнутую вопросительным знаком палку. И смотрел вперёд. Будто Алёши с ним рядом и не было.

— Да-а, — сказал Алёша, — там кто-то страшный ка-ак схватит меня, ка-ак потащит… и ноги все поцарапало…

Ему очень хотелось, чтобы старик повернулся к нему, погладил его по голове, поахал, пожалел его, как ахает и жалеет мама, когда он прибегает со двора весь поцарапанный.

— Очень больно поцарапало, изо всех сил, наверно, — жалобно добавил он.

Но старик молчал.

Тогда Алёша рассердился.

— Если бы у меня была палка, я бы ему так дал — не обрадовался бы, — сказал он.

— Если бы да кабы… Задним числом всегда говорят те, кто празднует труса, — заметил старик.

— И не трус я вовсе! — у Алёши от обиды задрожали губы. — Я хотел назад пойти, а оно не пускает…

— Почему ты повернул назад? Испугался?

— Да-а… там темно и… страшно, а оно ка-ак схватит…

— Страшно потому, что темно. А если бы не было темно, — не было бы и страшно, так? Вот и выходит, что свой страх ты сам выдумал.

— Да не выдумал, честное слово! Я сегодня даже большой собаки не испугался и прогнал её, вот! А там правда страшно. Вам бы так, вы бы тоже испугались, думаете, нет?

— А что ты думаешь, ведь и у меня так было, — старик повернулся к Алёше и улыбнулся. — Струсил, как первоклассник. Сейчас-то мне смешно вспоминать, а тогда было не до смеха… хочешь расскажу?

— Очень, — сказал Алёша, — это на войне было, да?

— На войне. Я тогда только что попал на фронт, и меня сразу же определили в разведку. Я хорошо знал немецкий язык. Не успел я ещё и познакомиться как следует со своими новыми товарищами, получили мы приказ из штаба — разведать огневые точки противника на нашем участке. Быстро и точно и чтобы немцы ни о чём не догадались.

Глубокой ночью перевели нас сапёры через минное поле. За минным полем начинался небольшой лесок, и там уже стояли немецкие части. Когда мы вползли в лесок, наш сержант Федя спросил меня: «Ну, новенький, живём?» — «Живём», — сказал я. Мне надо было уже тогда честно сказать, что я боюсь. Боюсь всего: и леса, и темноты — ведь я всю жизнь до этого прожил в городе и, кроме садов и парков, леса не видел, — и немцев, которые каждую минуту могли нас обнаружить. Федя отправил бы меня назад вместе с сапёрами, но я струсил и не сказал правды. Федя одобрительно похлопал меня по плечу: «Молодец, солдат, кроме смерти, ничего не бойся!» Как сказал он это — у меня в душе всё перевернулось от страха. Умирать-то никому не хочется. В темноте Федя не видел моё лицо, а голос не мог меня выдать, потому что мы говорили шёпотом.

«До утра пересидим здесь, в овражке», — сказал Федя. Те данные, которые нам были нужны, мы могли собрать только днём. Ребята прикорнули, замаскировавшись кустами и ветками, а меня поставили часовым.

«Смотри в оба, — сказал Федя, — если что — не поднимай тревоги и ни в коем случае не стреляй, а крикни что-нибудь по-немецки, вроде как позови: «Карл, иди сюда!» — понял? Через пару часов тебя сменю».

И я остался один. Один на один с ночью в лесу. Лес этот был небольшой, а кучный. Кучка деревьев и полянка, кучка деревьев и полянка, а между деревьями кустарник почти в человеческий рост.

Я сидел в кустах и боялся смотреть и вверх и по сторонам. Уж и не знаю, чего я тогда больше боялся, леса, темноты или немцев. Вверху, сквозь редкие просветы, были видны ветки деревьев. Они качались под ветром и казались мне страшными когтистыми лапами, которые тянутся ко мне и вот-вот схватят меня за шиворот. А за кустами мне чудилось всё, о чём слышал в детстве, в сказках. Досужие рассказы о всякой чертовщине полезли в голову. Ты ещё мальчик, а я был взрослым. Вооружённым солдатом. И тем не менее страх сковал мне сердце, разум, вытеснил всё человеческое, оставив в душе только унизительное желание спрятаться. Я лёг на землю и прикрыл голову руками.

И тут рядом со мной послышался шорох, будто кто-то не спеша продирался сквозь кусты. Потом встал надо мной и дышит. Я боялся повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это. Я боялся даже дышать. А оно наклонилось надо мной и провело чем-то мокрым и шершавым по моей руке. В эту минуту я окончательно перестал быть человеком, часовым, от которого зависела жизнь товарищей, дело, ради которого они шли сквозь ночь на вражескую территорию. Все наставления Феди вылетели у меня из головы. Я вскочил на ноги и начал строчить из автомата в воздух, в деревья.

К утру мы с трудом отбились от немцев и прорвались к своим, так и не выполнив задание.

— А что это было? Которое мокрым по руке? — спросил Алёша.

— Телёнок. Маленький, годовалый телёнок. Не знаю, как он там оказался. Прибрёл ли из деревни или отбился от стада, когда наши угоняли от немцев скот, но именно этот телёнок и помог мне стать настоящим солдатом.

Странно, но никто мне ничего не сказал. Никто не упрекал, не ругал. Больше того, меня просто не замечали. Да я бы и не услышал ругани, потому что весь день не находил себе места от стыда перед товарищами, перед самим собой. А ночью, когда другая группа бойцов шла выполнить то задание, которое я сорвал, и командир не разрешил мне пойти, — я заплакал.

Я стойл перед командиром и плакал, и не стыдился своих слёз, потому что плакал я не из-за трусости и страха, а потому, что меня не брали на боевое задание.

И командир поверил мне. Вот так. Ты всё понял?

— Да, — сказал Алёша.

— Тогда иди. Иди, куда тебе надо было, и помни, что страха нет. Страх мы выдумываем сами.

Алёша поднялся, посмотрел на кусты и сделал несколько шагов. Всё-таки было страшно. Он оглянулся.

Старик сидел всё так же прямо и молча смотрел на него. Под белой бородой старика виднелись разноцветные полоски орденских планок.

«Видно, не напрасно поверил ему тогда командир», — подумал Алёша и решительно шагнул в темноту.

Возле того места, где его зацепило, он заставил себя остановиться. Руки его опять натолкнулись на что-то острое. Алёша медленно провёл руками и засмеялся. Это был куст шиповника, весь, весь усыпанный колючками. Тонкие ветки качались под руками Алёши, цеплялись шипами за рукава курточки, и от них слабо и нежно пахло чем-то очень приятным, как пахнет от мамы, когда она собирается с папой в театр или филармонию.

громко запел Алёша тут же придуманную песню и вприпрыжку побежал по тропинке. Она несколько раз вильнула между деревьями и вывела Алёшу на центральную аллею.

Центральная аллея была вся освещена разноцветными лампочками, а на скамейках вдоль газонов сидели люди.

Алёше стало совсем весело. Когда кругом люди, — ничего не страшно.