Будильник зазвонил ровно в пять утра. Спавший на тонком матрасе старик с всклокоченной бородой открыл глаза и попытался встать. Получилось с трудом. Восемьдесят лет – это вам не семнадцать и даже не сорок пять. Возраст, он свои коррективы вносит, и не всегда приятные, скорее наоборот. Но и скованность членов надо благодарно принимать.
Архимандрит Николай медленно сел на кровати, спустив на пол тощие ноги с узлами сизых вен. Для монаха залежаться в постели – весь день насмарку. Бесы насядут, спуску не дадут.
Оделся, накинул подрясник и стал читать утреннее правило. Оно было длинным, как благословил ныне покойный духовник, известный старец, на которого любят ссылаться теперь все кому не лень. Духовник железной рукой держал свое чадо в тонусе. Не стало его, и многие вопросы остались без ответа. Как жить, какой ответ дать людям в особо сложных обстоятельствах или просто посмотреть на себя со стороны. Последнее давалось архимандриту с трудом.
Покончив с правилом, отец Николай взялся за синодик – растрепанную толстую, в сто листов тетрадь с тысячью имен живых и усопших.
Халтуру или сокращения отец Николай не любил. Может, поэтому духовные чада так просили его молитв. А может, им по вере давалось. Иди разберись. Читал имена вдумчиво полтора часа. Не торопясь.
Потом принял просфору со святой водой и вышел прогуляться по утреннему просыпавшемуся городу. Было восемь часов утра.
Тбилиси только начинал свой обычный будний день. Заспанные люди спешили на работу, нищие шли к насиженным застолбленным местам.
Многих из них отец архимандрит знал в лицо, так как ходил по одному и тому же маршруту много лет подряд. Поравнялся с безногим на коляске и подал ему мелочь. Тот равнодушно кивнул и отвернулся. Оба – и податель милостыни, и приемщик – понимали бессмысленность действия. Безногий знал, что львиная часть дневного заработка пройдет мимо его носа прямиком в карман «крыши», архимандрит тоже был в курсе, что существует вышестоящая организация, но подавал из принципа «просящему дай», кроме того, сам факт может отложиться в памяти сотни наблюдателей как лишний плюс в пользу Церкви.
Отец Николай вернулся домой. С минуты на минуту должен был прийти келейник Виктор, в чьи обязанности входила сервировка стола и последующая уборка. Часы показывали начало десятого, а парень не показывался. Опять, видимо, проспал, бездельник.
Архимандрит не терпел разгильдяйства и отчитывал за промахи, справедливо полагая, что чем больше требуешь с человека, который решил связать свою жизнь с Церковью, тем лучше. Путь тернист, усыпан шипами, как физическими, так и духовными, и неизвестно, какие больнее жалят.
Виктор, тридцатилетний парень неопределенной внешности, явился в полдесятого. Бухнул с порога:
– Простите, батюшка, – и дальше понес без пауз что-то про транспорт, будильник и прочую чушь.
Отец Николай нахмурился и велел положить пять поклонов за нерасторопность. В душе закипало раздражение. Почувствовав прилог, он тут же схватился за четки. Раздражительность была одной из душевных язв, с которыми архимандрит боролся всю жизнь и не мог побороть окончательно. Возраст не сулил завтрашнего дня, а он еще не положил начала исправлению.
Келейник споро орудовал на кухне, хлопал дверцей холодильника, включил электрочайник.
Язва желудка давала о себе знать ноющей болью, но старик терпел и мысленно повторял спасительное: «Это мне за грехи». Грехи свои он знал и потому старался всякую боль переносить без ропота. Иногда выходило, иногда нет. И это нормально – человек слаб.
В десять сели завтракать. Стол был небогат: деревенское масло, которое заказывали у местной мацонщицы, варенье трех сортов, сыр сулугуни и пожертвованная духовным сыном – полицейским баночка икры. Хлеб отец Николай предпочитал черный, особой выпечки.
Не успели закончить трапезу, как у келейника зазвонил мобильный.
– Батюшка, к вам просится одна прихожанка по личному вопросу. Примете?
– Пусть придет, – с неохотой ответил архимандрит. Ему бы полежать, отдохнуть, но не получалось. Ибо сказано: «Грядущего ко мне не изжену вон».
Подавляющее большинство его духовных чад были женщины за 50 и старше. Молодежь выбирала себе других духовников, более современных, новой формации, пишущих в соцсетях, чего архимандрит не понимал категорически, считая эти новшества суетностью и духовным развратом.
Среди прихожан отец Николай считался строгим, грубоватым и очень принципиальным. Такие, как правило, на любителя. Большинству нужны мягкие и обтекаемые, всепрощающие и с чувством юмора.
Неизвестная прихожанка запаздывала. Старый монах снова и снова ловил себя на раздражении. Бабы, они такие, крапивное семя, упаси Боже вслух сказать, обид не оберешься.
Ломило спину, но ложиться не стоило. Монах должен максимально бороться с грешной плотью. Во вся дни живота своего.
Наконец-то пришла, опоздав на час. Сразу видно, гордости через край, под благословение не подошла и руку целовать даже не собиралась. Вместо этого сразу представилась Ниной и приступила к изложению дела:
– Батюшка, у меня безвыходное положение. Я взяла взаймы 5000 долларов, а отдавать нечем. Придется квартиру продавать. У меня трое детей. Я вдова. Куда мне идти? – и заплакала, некрасиво размазывая тушь по одутловатому лицу со следами давно увядшей красоты.
Он слушал и рассматривал ее из-под прикрытых век. Задал несколько вопросов по существу, как и при каких обстоятельствах пришлось одолжить деньги. Уточнил, воцерковлена ли горемычная. Посетительница ответила стандартно:
– Захожу по большим праздникам поставить свечку. Бог в душе.
Отец Николай укоризненно пожевал губами. Читать лекцию о том, для чего надо систематически ходить в храм, не было ни сил, ни желания. Просто обронил:
– Нда, плохо…
Потом ушел помолиться, чтобы принять окончательное решение.
За десятилетия служения он научился почти безошибочно определять, кто перед ним, аферист или человек, действительно попавший в трудную ситуацию.
Нина эта принадлежала ко второй категории. Но она была не воцерковлена, что в глазах архимандрита было ощутимым недостатком, подлежащим исправлению.
Он достал из ящика письменного стола некую сумму в лари и вышел к посетительнице. Деньги у него были всегда, их приносили духовные чада с просьбой помолиться, и многим по вере давалось просимое. Часть отец Николай тратил на свои биологические потребности, остальное – на потребу ближним.
– Здесь не все деньги, которые вам нужны. Но большая часть. Остальное получите от разных людей, от кого даже не ожидаете. Но! – он поднял указательный палец, чтобы зафиксировать внимание. – Если будете ходить в церковь каждое воскресенье на службу и участвовать в таинствах…
– Но я там многого не понимаю, – перебила Нина.
– Ничего страшного. Бог поможет. Я даю вам деньги на этом условии. Берете?
Женщина подумала секунду и кивнула:
– Беру. И ходить буду.
Попрощалась и пошла к дверям. Отец Николай проводил ее взглядом и подумал: «Ходить будет, а там, может, и втянется. Господь по-разному приводит людей к Себе».
Велел келейнику подавать обед. Виктор успел приготовить овощной суп, зажарить рыбу, потушить грибы с луком, а вот с компотом вышла промашка. Слишком много сахара бухнул. По крайней мере на вкус отца Николая. А может, рецепторы от старости слегка атрофировались. Но монах неожиданно для себя дал волю гневу.
Слово за слово, вспомнил еще и старые грехи Виктора, приключившиеся от нерасторопности и лености.
Виктор вдруг надулся и брякнул:
– Уйду я от вас, батюшка. Надоело все… до чертиков. Прости, Господи.
Психологический срыв был налицо. Насели на парня темные силы. А может, и длительное воздержание на мозг надавило. На последней исповеди Виктор говорил, что очень уж блудные помыслы одолевают, никаких сил нет.
Терять проверенного келейника отец Николай не хотел. Попробуй найди потом, да на старости лет…
Пришлось давать задний ход. И по духовному разумению, и по человеческому приличествовало попросить прощения перед виноватым. Отец Николай смирил себя и выдавил глухо:
– Прости меня, грешного.
Виктор размяк и сказал на полуавтомате уставные слова:
– Бог простит, и я прощаю.
Велика сила смирения, им любые замки отпираются.
Телефон опять зазвонил. На этот раз на аудиенцию напрашивался молодой священник отец Василий.
Приехал на машине через час и взбежал по лестнице, придерживая полы рясы. Архимандрит наблюдал за ним из окна и уже успел осудить младшего собрата:
– Ишь, машину какую имеет. Не печется о репутации. Прихожане глазастые, любую мелочь у священника подмечают. Да и не только прихожане. Что простые люди с улицы скажут… На всю Церковь ярлык приклеят. Не отмоешься…
(Именно по этой причине отец Николай положил за правило не иметь личного транспорта, хотя средства на это были. Доброе имя дороже. А за то, как деньгами распорядишься, надо ответ давать. И неизвестно, как там с него, многогрешного, спросят.)
Отец Василий поцеловал старика в плечи, из вежливости осведомился о самочувствии и довольно скоро перешел к делу, которое оказалось крайне скользким.
Не обращая внимания на маячившего рядом келейника, стал жаловаться и обвинять своего собрата-священника, который во всем стремится его опередить, неправильно направляет его чад, отменяет благословения и перехватывает требы.
Виктор хоть и не вмешивался в монолог, но по лицу было видно, что тема его заинтересовала. Отец Николай нахмурился и выслал любопытного в магазин. Потому как неполезно слушать о чужих грехах и тем более вникать в кухню внутрицерковной жизни. Так и веру потерять легко. А у Виктора она и так сикось-накось, на соплях держится.
С отцом Василием проговорили около часа. Архимандрит дал ему свои рекомендации и проводил до дверей. Был после разговора в большом смущении и пошел молиться. Читал Иисусову молитву и не мог избавиться от навязчивой мысли: вот уйдет он и еще несколько человек его поколения, кто их сменит, куда повернут церковный корабль?..
Вернувшегося из магазина келейника отпустил раньше обычного, что бывало крайне редко, хотя Виктор вечно ныл о каких-то личных делах. Что за личные дела могут быть у холостого парня, старый архимандрит понять не мог, да и не пытался.
Снова стал на молитву и прочитал сверх правила еще две кафизмы, чтобы восстановить утерянный душевный покой.
Лежа в постели, отец Николай перекрестился, закрыл с молитвой глаза и приготовился отойти ко сну с надеждой проснуться завтра и служить Господу хотя бы не хуже, чем сегодня, а даст Бог, и лучше.