Спустя месяц Геле сняли гипс, и мы возобновили занятия.

– Как ты, Гела? – спросила я пострадавшего.

– Спасибо, мас, по милости Божией. – И улыбнулся очаровательной открытой улыбкой. Он уже был с меня ростом и обещал превратиться в высокого крепыша.

«До чего ж золотой парень, – подумала я, – ни словом не обмолвился про инцидент. Я бы месяц пухла от злости. Вот у кого надо учиться незлобию».

Мы погрузились в математику. За стенкой папа тоже сел за уроки с младшими сыновьями. Время от времени до меня долетало приглушенное:

– Ровно пиши, Саба.

Наверное, ребенок потеет над прописями, где все должно быть идеально ровно.

Раздался тупой характерный звук. Потом всхлипы.

– Чу! Чтоб звука твоего не слышал! Гела занимается.

Тишина. Сопение.

– Нормально пиши, я кому сказал!

– Я пишу.

– Опять криво! Заново писать будешь!

Звук выдираемого листа. Следом какой-то тычок. Наверное, подзатыльник.

– Переписывай!

Всхлипы. Дрожащий голос Сабы:

– Я переписыва-а-а-ю…

– Быстро и красиво пиши! А то добавлю.

Через какое-то время в комнате возник зареванный Саба и позвал другого брата – восьмилетнего Луку. Тот сгреб свои книги и пошел отчитываться за выученное. Лизико в это время крутилась на кухне и была счастлива, что отец занят с детьми. Надо отдать ему должное, Деметре периодически проверял у детей уроки. Пофигистом его никак нельзя было назвать.

Я продолжала объяснять геометрию и просматривала физику. Из другой комнаты доносилось негромкое бу-бу-бу. Лука бойко тарабанил длиннющий стих. Из всех братьев ему лучше всех давалась учеба, по крайней мере, он усваивал все очень быстро. Гела был тугодум в точных науках, но прекрасно писал сочинения и зубрил даты, Саба был копия Гелы. Остальные двое ходили в садик, и их способности я не могла оценить.

Какое-то время все шло относительно гладко, потом за дверью что-то произошло. Завязку я пропустила, так как сама до хрипоты объясняла Геле какую-то задачу, а он никак не мог вникнуть. Я уловила краем уха звук пощечины, сдавленные всхлипы, которые грозили перерасти в рев, и приглушенный голос отца:

– Рот закрой! Ты мужчина! Чу, я сказал! Садись и пиши расписку.

У меня при слове «расписка» уши свернулись и развернулись снова. Такого мне не приходилось слышать ни разу за долгую практику. Видимо, это было изобретение Деметре.

Папаша тем временем диктовал:

– Я, Лука (запятую поставь, неуч!), обещаю, что если нарушу слово, то мужественно выдержу наказание. Точку поставь, подпись и дату. Ты должен отвечать за свои поступки!

Из-за двери доносились всхлипы.

– Теперь свободен. И игрушки уберите, чтоб чисто было!

Дверь скрипнула. Появился грузинский Макаренко и вежливо спросил меня:

– Как у вас дела?

– Восхитительно, – зачастила я. – Немного сложный материал. Но Гела выучит.

– Я надеюсь, – промолвил папа-кремень. Потом обратился ко мне: – Не хотите ли соус попробовать? Лизико вам сейчас принесет.

– Нет-нет, большое спасибо. Я уже закончила. Тороплюсь к другим.

Мы распрощались. Милый семейный вечер плавно переходил в ночь. На улице уже зажглись фонари.