История символизма показывает, что символическое значение может присутствовать в чем угодно и где угодно: в природных объектах (камнях, растениях, животных, людях, горах и долинах, в солнце и луне, в ветре, воде, огне) или в произведенных человеком вещах (домах, судах, автомобилях) и даже в абстрактных формах (числах, треугольнике, квадрате, круге). По существу, весь космос является потенциальным символом.

Человек предрасположен к созданию символов, поэтому он бессознательно преобразует в них объекты и формы окружающего мира, тем самым наделяя его психологической значимостью, и использует символы в религии и в изобразительном искусстве. История религии и искусства, уходящая своими сплетенными друг с другом корнями в доисторические времена, – это хранилище наиболее важных символов наших предков. Даже в наше время, как свидетельствуют современные живопись и скульптура, взаимосвязь религии и искусства продолжает сохраняться.

Я намерена начать обсуждение темы «Символизм в изобразительном искусстве» с разбора нескольких из них, повсеместно представлявшихся человеку священными или таинственными. Затем в остальной части данной главы будет рассмотрен отдельный феномен, каковым является искусство XX века, которое само по себе является символом, выражающим психологическое состояние современного мира.

Для демонстрации природы и характера использования символизма в искусстве различных эпох я выбрала три повторяющихся образа: камня, животного и круга, чтобы на их примере показать устойчивое психологическое значение символов, как в самых ранних проявлениях человеческого сознания, так и в самых изощренных формах современного искусства.

Мы знаем, что в древних, первобытных обществах даже необработанные камни имели глубоко символическое значение. Они часто считались местами обитания духов или богов и применялись в первобытных культурах в качестве надгробных памятников, межевых знаков, пограничных столбов или объектов религиозного поклонения. Такое использование камней позволяет рассматривать их как изначальную форму скульптуры, иначе говоря, как первую попытку придать камню большую выразительность, чем определенную ему волей случая или прихотью природы.

Ветхозаветный рассказ о сне Иакова представляет собой типичный пример того, как тысячелетия тому назад человек однажды почувствовал, что живое божество или божественный дух пребывает в камне, тем самым превращая его в символ: «Иаков же… пошел в Харран, И пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему… Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные. И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником; и возлил елей на верх его. И нарек имя месту тому: Вефиль [Дом Божий]» (Быт. 28:10–19).

Камень, служивший Иакову изголовьем, сделался для него составной частью откровения. Он явился посредником между ним и Богом.

Во многих первобытных каменных святилищах божество символизируется не отдельным камнем, а множеством необработанных камней, расставленных в определенном порядке (геометрически правильные ряды из камней в Карнаке, в Бретани и скопление камней, образующее круг в Стоунхедже). Композиции из грубых натуральных камней (каменные сады) также играют важную роль в культуре дзен-буддизма. В их расположении, однако, нет какой-либо геометричности, так что вся картина представляется совершенно случайной. Тем не менее подобная естественность является выражением самой утонченной одухотворенности.

С самых ранних времен, придавая камню узнаваемую форму, люди пытались выразить то, что считали душой или духом каменного образования. Во многих случаях эта форма своими особенностями более или менее точно повторяла человеческие черты: к таковым можно отнести древние менгиры с их грубыми человеческими очертаниями, гермы, возникшие из пограничных каменных столбов в Древней Греции, а также множество других каменных образований, так или иначе содержащих в себе человеческие черты. Подобное «очеловечивание» или придание камню сходства с живыми существами следует рассматривать как проекцию на него бессознательного психического содержания того или иного человека.

Тенденция первобытных творцов придавать камню лишь намек на человеческую фигуру, сохраняя большую часть его природной формы, имеет место и в современной скульптуре. Многие скульпторы заботятся о «самовыражении» выбранного ими камня и стремятся добиться такого результата, чтобы камень «заговорил», то есть чтобы его форма сама сделала это за себя. Таковы работы швейцарца Ханса Эшбахера, американца Джеймса Розати и выходца из Германии Макса Эрнста. В письме из Малоджи в 1935 году Эрнст писал: «Альберто [швейцарский художник Джакометти] и я прямо-таки заболели созданием скульптур. Работаем не покладая рук с гранитными валунами, большими и малыми, из морен ледника Форно. Изумительно отполированные временем, морозом и погодой, эти валуны уже сами по себе фантастически прекрасны. Никакая человеческая рука не способна произвести такое. Почему бы нам не предоставить стихиям кропотливую подготовительную работу, а самим заняться процарапыванием на них рун нашей собственной тайны?»

Эрнст не объясняет, какую «тайну» он имеет в виду. Тем не менее чуть ниже в этой главе я попробую показать, что «тайны» современного художника не так уж и отличаются от тайн древних мастеров, тех, что были знакомы с «духом камня».

Подчеркивание присутствия этого «духа» во многих образцах скульптуры указывает на зыбкость – изменчивость и неопределимость – границы между религией и искусством. Зачастую даже невозможно отделить одно от другого. Точно такую же неопределенность можно обнаружить и в другом символическом мотиве – в животных символах, какими они предстают в древнейших наскальных изображениях.

Первые изображения животных восходят к ледниковому периоду (от 60 до 10 тысяч лет до н. э.). Их обнаружили на стенах пещер во Франции и Испании в конце прошлого столетия, но только в начале нынешнего столетия археологи и другие ученые смогли по достоинству оценить исключительную важность изображений и начать изучать их смысловую сторону. Эти исследования открыли бесконечно далекую доисторическую культуру, о существовании которой никто даже не догадывался. Кажется, что какая-то странная тайна и волшебство даже сегодня витают вокруг этих пещер, где есть наскальные надписи и рисунки. По словам немецкого историка-искусствоведа Герберта Кюна, жители районов Африки, Испании, Франции и Скандинавии, где были обнаружены подобные изображения, никогда не приближаются к пещерам. Их удерживает религиозный страх или боязнь духов, обитающих среди скал и рисунков. До сих пор кочевники в Северной Африке совершают свои вотивные (посвятительные) жертвоприношения, проходя перед древними наскальными изображениями. В XV веке Папа Каликстус II запретил религиозные церемонии в «пещере с рисунками лошади». Неизвестно, какую из пещер он имел в виду, но это, несомненно, была одна из пещер ледникового периода, в которой имелись рисунки животных. Все это подтверждает, что пещеры и скалы с изображениями животных всегда инстинктивно воспринимались как места религиозного поклонения, каковыми они и были первоначально. Таким образом, дух – нумен – этих мест пережил века.

В ряде пещер современный посетитель должен пройти через множество низких, темных и сырых переходов, прежде чем достигнет точки, в которой ему внезапно откроются расписанные «залы». Такой трудный доступ, вероятно, выражает желание первобытных людей скрыть от чужих глаз то, что находилось и происходило в пещерах. Вид рисунков на стене, неожиданно открывающийся после трудного и устрашающего продвижения, производил, вероятно, ошеломляющее впечатление на первобытного человека.

Почти все известные наскальные рисунки эпохи палеолита изображают животных, движения и позы которых взяты с натуры и выполнены с большим художественным мастерством. Однако многие детали свидетельствуют, что рисунки предназначались для цели более важной, чем натуралистическое воспроизведение. Кюн пишет: «Странно, что многие из первобытных рисунков использовались в качестве мишеней. В пещере Монтеспан во Франции имеется вырезанное на камне изображение лошади, загоняемой в западню. Оно испещрено следами метательных снарядов. Большое глиняное изваяние медведя в той же самой пещере насчитывает на своей поверхности сорок две глубокие выбоины».

Эти картины напоминают охотничью магию, подобную той, что практикуется и поныне охотничьими племенами в Африке. Нарисованное животное выполняет роль «двойника». Символически убивая его, охотники пытаются предвосхитить и гарантировать удачу в реальной охоте. Этот вид симпатической магии исходит из реальности двойника, изображенного на картине: что происходит на картине, произойдет и в реальности. Психологическая подоплека такого подхода заключается в сопряжении живого существа с его изображением, которое рассматривается как душа этого существа. (В этом заключается одна из причин, почему большинство дикарей из первобытных племен, сохранившихся в наши дни, избегают фотографирования.)

Другие наскальные рисунки использовались, видимо, для магических обрядов, связанных с плодородием. На них животные изображаются в момент совокупления. Таков, например, рисунок самца и самки бизонов в пещере Тюк-Людубер во Франции. Таким образом, реалистическое изображение животных, обогащенное магическим обрядом, приобрело символическое значение, став символом жизненной силы животного.

Самыми интересными персонажами наскальной живописи являются изображения человеческих существ, нарядившихся зверьми, встречающиеся рядом с изображениями животных. В пещере Труа Фрер (Три брата) во Франции изображен завернувшийся в шкуру мужчина, который играет на примитивной флейте, словно стремясь заворожить зверей вокруг. В той же пещере имеется рисунок с изображением танцующего человеческого существа с рогами, лошадиной головой и медвежьими лапами. Эта фигура, возвышающаяся над скоплением зверей, без сомнения, представляет «повелителя зверей».

Обычаи и традиции некоторых африканских племен, не перешагнувших до сих пор первобытную стадию развития, могут пролить свет на значение этих таинственных и несомненно символических существ. В обрядах посвящения, тайных обществах и даже в монархических институтах этих народностей часто играют важную роль звери и лица, переодетые ими. Король и вождь также представляется животным – обычно львом или леопардом. Следы этого обычая до сих пор сохранились в титуле императора Эфиопии Хайле Селассие или в почетном титуле доктора Хастингса Банда («Лев Ньясаленда»).

Чем древнее изучаемое общество, чем примитивнее оно и ближе к природе, тем буквальнее следует воспринимать такие титулы. Вождь первобытного племени не только наряжается животным, когда во время обряда посвящения во взрослые переодевается в звериные шкуры, но он и является для соплеменников этим животным. Более того, он является для них духом животного, устрашающим демоном, совершающим ритуал обрезания. В такие моменты он воплощает или представляет предка племени и, следовательно, главное божество – тотемное животное этого племени. Таким образом, мы, очевидно, не совершим большой ошибки, если сочтем танцующего зверя-человека, изображенного в пещере Труа Фрер, вождем, который нарядился животным-демоном.

С течением времени полное переодевание было заменено использованием масок животных и демонов. Первобытные люди вкладывали все свое художественное мастерство в изготовление таких масок, и многие из них до сих пор остаются непревзойденными по своей выразительности. Они часто являются объектами такого же почитания, как сам бог или демон. Маски животных являются важной составной частью фольклора многих современных стран, например Швейцарии и Японии. Величественная экспрессия масок – важнейший атрибут популярных по сей день в Японии постановок древней драмы Но. Символическая функция маски та же, что у первоначального одевания животным. Индивидуальные человеческие черты ряженого скрыты, но вместо них носитель звериного наряда обретает достоинство и красоту (как, впрочем, и устрашающее выражение) животного-демона. В психологических терминах можно сказать, что маска преобразует ее носителя в архетипический образ.

Исполнение танца, первоначально лишь завершающее перевоплощение в животное соответствующими движениями и жестами, по всей видимости, лишь дополняло обряды посвящения и другие ритуалы. Танец, можно сказать, исполнялся демонами в честь демона. В мягкой глине пещеры Тюк-Людубер Герберт Кюн обнаружил отпечатки ног вокруг изображений животных. Они свидетельствуют, что танцы были составной частью обрядов уже в ледниковый период. Кюн писал:

«Видны были только отпечатки пяток. Танцоры двигались, как бизоны. Они исполняли танец бизона, чтобы те размножались, чтобы их поголовье росло и чтобы множилась добыча охотников».

В первой части этой книги д-р Юнг отметил тесную связь, доходящую до отождествления, между туземцем и его тотемным животным (или «лесной душой»). Существуют специальные церемонии, инициирующие эту связь, например ритуалы посвящения для мальчиков. Мальчик вступает в обладание своей животной душой и одновременно приносит в жертву собственное животное бытие путем обрезания. Этот двойной процесс позволяет ему вступить в тотемный клан и одновременно в связь со своим тотемным животным. Так он становится мужчиной, а в более широком смысле – человеком вообще.

Жители восточного побережья Африки считают необрезанных мальчиков животными. Такие мальчики не обрели душу тотема, поскольку не принесли в жертву свое животное начало. Другими словами, так как ни человеческая, ни животная стороны души не определились у не прошедших обрезание мальчиков и не осознаны ими, считается, что у них доминирует животное начало.

Животная сторона обычно символизирует изначально инстинктивную природу мужчины. Даже цивилизованные люди должны понимать силу своих инстинктивных влечений и свою беспомощность перед эмоциями, автономно возникающими в подсознании. Это еще более верно для первобытных людей, чье сознание недостаточно развито и которые еще менее готовы противостоять эмоциональным порывам. В первой главе, там, где д-р Юнг разбирает, как у человека развивалась способность осмысления происходящего, был приведен пример африканца, впавшего в ярость и убившего своего любимого сынишку. Когда этот человек пришел в себя, он был преисполнен горя и угрызений совести за содеянное. В данном случае из бессознательного вырвался и проделал свою смертоносную работу негативный импульс, преодолевший волю сознания. Животное-демон – это крайне экспрессивный символ такого импульса. Четкость и конкретность символа дает человеку возможность относиться к нему как к представителю всепоглощающей силы в самом себе. Он боится ее и стремится умиротворить путем жертвоприношений и ритуалов.

Большое количество мифов связано с верховными животными, которых необходимо принести в жертву ради плодородия или даже ради сотворения мира. Например, при заклании быка персидским богом солнца Митрой из его крови возникает земля со всем ее изобилием и плодородием. В христианской легенде о святом Георгии, поражающем дракона, вновь проявляется первобытный ритуал жертвенного убийства.

В религиях и в религиозном искусстве практически всех континентов имеются случаи почитания богов в облике животных или наделения божеств атрибутами животных. Древние жители Вавилона перенесли своих богов на небеса в виде знаков Зодиака: овна, быка, краба, льва, скорпиона, рыб и т. д. Египтяне изображали богиню Хатор в образе женщины с коровьей головой, бога Амона – в образе мужчины с бараньей головой, а бога Тота – в образе человека с головой ибиса или в виде павиана. Ганеша – индийский бог удачи – имеет человеческое тело и голову слона, бог Вишну изображается в образе кабана, а бог Хануман – в образе обезьяны и т. д. (Индусы, кстати, не ставят на первое место человека в иерархии живых существ: слон и лев стоят в ней выше человека.)

Греческая мифология наполнена символикой, связанной с животным миром. Отец богов, Зевс, желая покорить сердце девы, обычно принимал обличье лебедя, быка или орла. В германской мифологии кот – священное животное богини Фрейи, тогда как кабан, ворон и лошадь являются представителями Вотана.

Образы животных играют удивительно большую роль даже в христианстве. Три евангелиста символизируются следующими животными: святой Лука – быком, святой Марк – львом и святой Иоанн – орлом, и лишь четвертый – святой Матфей – изображается в виде либо просто мужчины, либо ангела. Сам Христос символически предстает в образе агнца божьего или рыбы, а также в образе змеи, вознесенной на крест, льва и в редких случаях единорога. Животные атрибуты Христа показывают, что даже сыну Бога (высшая персонификация человека) животное начало необходимо не менее, чем духовное. Мы чувствуем, что дочеловеческое, как и сверхчеловеческое, должно относиться к божественному; взаимосвязь этих двух сфер прекрасно символизируется рождественским сюжетом о младенце Христе в яслях среди ягнят.

Широкое распространение образов животных в религии и искусстве всех времен не просто акцентирует важность этого вида символов – оно показывает, как важно для человека сделать инстинкты (составляющие психическое наполнение этой символики) составной частью своей жизни. Само по себе животное не является ни хорошим, ни плохим. Оно – часть природы и не может желать того, что ей не свойственно. Другими словами, оно повинуется своим инстинктам. Эти инстинкты часто кажутся нам загадочными, но у них имеется параллель в человеческой жизни: в основе человеческой натуры тоже лежит инстинкт.

Однако животное начало человека, обитающее в нем в качестве инстинктивной части психики, может стать опасным, будучи не понято и не включено в жизненный процесс. Человек – единственное существо, способное контролировать свои инстинкты посредством силы воли. Вместе с тем он способен также подавлять, искажать и ранить их. Но ведь любой зверь, говоря метафорически, более всего свиреп и опасен, когда ранен. Подавленные инстинкты могут подмять под себя человека и даже уничтожить его.

Известный всякому сон, когда кажется, будто вас преследует зверь, почти всегда указывает на оторванность инстинкта от сознания и на необходимость (или старание) ликвидировать этот разрыв, подключив инстинкты к общей работе. Чем опаснее поведение животного во сне, тем глубже в бессознательном сокрыта первобытно-инстинктивная часть души сновидца и тем насущнее ее осознание и включение в жизнь, дабы предвосхитить возможность совершения непоправимых ошибок.

Цивилизованному человеку угрожают подавленные и ущемленные инстинкты, первобытному же – бесконтрольные влечения. В обоих случаях подлинная природа «животного начала» искажается, и в обоих случаях необходимым условием целостной и полной жизни является приятие животной части души. Первобытный человек должен укротить в себе животное и превратить его в помощника, тогда как цивилизованный человек должен оздоровить в себе животное начало и подружиться с ним.

Другими авторами этой книги было рассмотрено значение символов камня и животных в сновидениях и мифах. Я же использовала их лишь в качестве общего примера возникновения в искусстве, особенно религиозном, неувядающих образов. Рассмотрим же аналогичным образом наиболее мощный и универсальный символ – круг.