Чтобы закончить историю раскола, сделаем несколько замечаний о центрах современного раскола и общей численности его. Главнейшими центрами современного раскола служат: Москва, Гуслицы и Поволжье, – в последнем преимущественно Хвалынск и Вольск с уездами. Москва имеет значение общего центра, связующего весь старообрядческий мир: на неё одинаково обращают взоры последователи как поповщинских, так и безпоповщинских согласий, и со вниманием прислушиваются к тому, что внушается ею. В Москве находятся центральные учреждения поповщины и безпоповщины, в Москве живут капиталисты – вершители судеб раскола, тут миссионеры и апологеты раскола и словом и писанием, тут же и подпольные типографии, в которых производятся на свет и книги и разные иллюстрации, из Москвы идет деятельная переписка с отдаленными захолустьями, из Москвы же рассыпаются по разным местам как европейской, так и азиатской России начетчики, уставщики, наставники, попы. В Гуслице раскол крепок поддержкою богатых фабрикантов, а в Поволжье его сила заключается, кроме материальной обеспеченности, в замкнутости, обособленности от посторонних веяний.

Гуслицы, знаменитые бродягами, конокрадами и фальшивыми монетчиками, занимают угол, где сходятся три губернии: Московская, Владимирская и Рязанская. Главное сосредоточие гуслицкого раскола составляют приходы Крестовоздвиженский и Запонорский, известные также под именем «Захода», – здесь раскольники составляют почти сплошное население: в каждой деревне есть часовня и при ней звонница, почти в каждой деревне есть свой поп. Гуслицких уроженцев можно встретить в качестве попов далеко от родины – и на Громовском кладбище в Петербурге и в иркутском – Бичуры захолустье в Сибири. И немного найдется мест, где раскол с такою же дерзостью наносит оскорбления Церкви, как в Гуслицах. Второю, после Гуслиц, раскольничьею Палестиною служит Хвалынск с его Черемшанскими скитами: сюда стремится все и отовсюду, что наиболее тесно связано с расколом, и отсюда же идут те нити, которые частью явно, частью тайно руководят поволжским расколом, по правую и по левую сторону реки, на пространстве около 2200 верст. Что касается вопроса о числе всех раскольников в империи, то хотя вычисления в данном случае очень разногласят, но, по мнению более компетентных лиц, оно не превышает трех миллионов.

Третье столетие существует раскол. Уже настало время истории его. Раскрываются пред нами страницы этой истории, развертываются от первой до последней и что же показывают? Оторвавшись от единства церковного, от того, где жизнь и свет, раскол так и застыл, так и одеревенел в тех условных формах, в которые отлилась русская жизнь к половине XVII века. Годы шли за годами, история делала свое дело, жизнь складывалась шире, а раскол все стоял и стоял на одном месте, – стоял, точно Лотова жена, обернувшаяся назад и оставшаяся недвижимою… Беспощадное время своими неугомонными волнами начало подмывать почву под расколом: попы и протопопы, отторгшиеся от св. Церкви вместе с прочими безумцами и «окормлявшие» на первых порах этих последних, по естественному закону жизни, один за другим стали переселяться в мир иной, – раскольничья иерархия стала таять; а раскол все стоял и стоял на своем месте и только крепче прижимал к своему смущенному сердцу магические заветы «святой» старожитности, «древлеправославные» чины и порядки… Иерархия оскудела, почва ушла из-под ног раскола, и суровая глыба рухнула и раскололась: раскол раздробился на толки… Но и старообрядческие толки, эти осколки прежнего монолита, оставались все на том же старом месте и только еще судорожнее, точно утопающие, схватились за свои «древлеправославные» лестовки, подручники и подобные «святыни»… И лежать здесь эти руины, лежат и до ныне!… В XVII веке, глубоко убежденные в близкой кончине мира, старообрядцы убегали в леса и пустыни, надевали саваны, ложились в заранее приготовленные долбленые гробы и пели протяжным, заунывным напевом похоронные песни. Чуется, стоят эти гробы древяные и ныне по всей Руси православной, и лежат в них, и заживо отпевают себя в них русские «старообрядцы»!… И только все глубже и глубже уходят эти гробы в землю, зарываясь в песок, или погрязая в тину, да мрак все гуще и гуще окутывает живых мертвецов… Тяжелая картина! Непролазные дебри; непроходимые трущобы… Древяны гробы сосновые… И тьма, – тяжелая, гнетущая, цепенящая тьма!.. И пусть бы давила эта тьма сердца сухие, души бесчувственные… Но нет! Прислушайтесь к этим заунывным похоронным воплям, которые несутся оттуда!.. Сколько надрывающей душу скорби, сколько напряженного религиозного чувства!

Имущие в руках своих светильники возженные исходят к сидящим во тьме и живительные лучи мелькают тут и там… Но тьма покрывает широкое пространство, а буря бушует свирепая! И как бы снова потухают эти лучи… Долга ли ночь? И близко ли радостное утро?

Конец