В наследие от предшествующего периода осталось неправильное понимание единоверия. Злостные, хотя и несправедливые, нападения на единоверие начались, как и следовало ожидать, со стороны раскольников и состояли в следующем. Единоверие будто бы «имеет две личины», будто бы «хромает на обе ноги»: оно «хвалит старину», Поелику «чин древности хранит», и в тоже время «содержит новины, приемля тайны все от них», даже находится в иерархической зависимости от той Церкви, которая «прежние церковные установления признает» состоящими под «неразрешимой клятвой» и жестоко похуляет их, – считает себя находящимся в «единении» и «согласии» с Церковью и, однако ж, этой Церкви сынов не принимает «на моление». Очевидно, такие возражения против единоверия основывались на раскольническом взгляде на обряд, на неправильном понимании клятвы соборной, на усвоении жестокословным порицаниям недолжного смысла и значения, и, наконец, на недоразумении относительно того, что нельзя ставить в вину единоверию таких встречающихся среди мнимых единоверцев фактов, которые по идее единоверия признаются «предосудительными». Тем не менее эти возражения служили для раскольников поводом желать «иных условий». Под видом «сближения с Церковью» они «хотели сохранить раскол, дав ему почетное имя» и в таком замаскированном виде неоднократно входили к правительству с прошениями.

Само собою понятно, прошения эти успеха не имели, но раскольнические чаяния в известной мере отразились и на понятиях некоторых единоверцев. Были и есть единоверцы не искренние, раскольничествующие. Эта неискренность выражалась, в разных местах, в разных фактах. Одни единоверцы напр. не хотели именовать государя «благочестивейшим» и молиться за его дом, другие отказывали архиерею в принятии его в свой храм, третьи принимали даваемых им священников под «исправу», четвертые, наконец, «заявляли себя пропагандою не среди раскола, как бы следовало ожидать, а среди православных» и не только живых, но и умерших. В начале шестидесятых годов явились такие «единоверцы», которые покушались уничтожить самое имя «единоверия». Во главе партия стоял петербургский единоверческий священник Иван Верховский. В бытность учеником Пермской семинарии он обнаруживал способности быть хорошим борцом против раскола. Случилось иначе, и виновата в этом, по объяснению самого Верховского, была консистория. Она будто бы пояснила ему однажды, как единоверческому священнику, что «единоверие не есть православие» и существует оно будто бы только с миссионерскою целью. Вместо того, чтобы признать такое понимание единоверия неправильным, Верховский сам пришел к мысли и убедился, что единоверие в самом деле «двулично и двусмысленно». И вот он ставит себе целью «разоблачить» эту «двусмысленность», поставить в «притчу». Целых 20 лет он подвизался на этом печальном поприще, целых 20 лет он клеветал на Церковь с чисто раскольническим озлоблением! Собственно относительно единоверия Верховский рассуждал так: «платоновское единоверие безжизненно, бессмысленно, пусто, лживо»: следовательно нужно иное единоверие, и не единоверие, а «соединенство святое и без упрека древлеправославное», сущность которого состояла бы в том, что в нем не Церковь принимала бы раскаявшихся раскольников, снисходительно дозволяя им отправлять службы по старым книгам, а сами раскольники, соглашаясь принять от Церкви иерархию, делали бы ей снисхождение, как раскаявшейся и признавшей наконец спасительность совершения службы по старым книгам и при старых обрядах. Осуществление этой дикой мысли первоначально предполагалось достигнуть чрез снискание самостоятельной, независимой от православной, иерархии. Был составлен и проект «соединенства» или «всестарообрядчества», – именно в таком виде: правила 1800 года о «единоверческих церквах» уничтожить, равно как и самое имя «единоверие», и из единоверия, поповщины и безпоповщины составить одно всестарообрядчество; только трем лицам из сего всестарообрядчества приобрести епископское рукоположение от православных архиереев; чрез сих трех старообрядческих архиереев, образовать отдельную иерархию, с патриархом или митрополитом во главе, с синодом при нем, с правом собирать соборы из духовенства и из мирян, попечителей церквей, иметь отношение к государю императору чрез своего старшего архиерея, или чрез особо назначенное светское лицо; сношение с православным Синодом и духовенством пресечь; предоставить православным право переходить в «старообрядческую» церковь; лжеархиереев австрийского рукоположения по снисхождению признать действительными архиереями, с условием присоединения к новостарообрядческой церкви, без права рукополагать далее… Верховский руководил делом не один, он имел деятельных помощников в лице купцов: московского И. Шестова, казанского А. Петрова и екатеринбургского Г. Казанцева. Последний расходился с компанией в том, что был решительно против признания «действительною» австрийской иерархии. Казанцев решился начать дело один, с единомышленными ему из екатеринбургских и вообще зауральских единоверцев. В 1864 г. были поданы две всеподданнейшие просьбы: от единоверцев западной Сибири об особой иерархии для единоверцев, по инициативе Казанцева, и от депутатов московских единоверцев – Аласина и Сорокина о сношении с восточными патриархами на предмет подтверждения последними данного Св. Синодом разрешения единоверцев от клятвы. Просьба московских единоверцев состоялась при участии московского митрополита Филарета. Он разъяснил московским единоверцам всю пагубность проекта Верховского и К°, дал совет составить в этом смысле всеподданнейшее прошение с решительным протестом против домогательства некоторых единоверцев – подучить особых епископов, и сам просил обер-прокурора Св. Синода А. П. Ахматова «открыт просителям путь к подножию Высочайшего престола». Депутаты были выслушаны императором милостиво и внимательно, прошение их было одобрено и принято. За то на просьбу Казанцева последовал, конечно, отказ, с воспрещением на будущее время подавать подобные прошения. Верховский был рад, что ходатайство несогласного с ним Казанцева получило такой исход, но вместе с тем, конечно, был и огорчен, ибо должен был понять, что и «общий их труд кончен». Впрочем, не забывая своей цели, Верховский после этого пошел к достижению её другой стороной и при помощи других средств. Именно, чрез органы печати, он резко стал заявлять о необходимости безусловного уничтожения клятв собора 1667 года. По его выражению, Церковь подает в единоверии своим чадам камень, в то время как они просят хлеба. Что это за хлеб и что это за камень? «Разрешение, т. е. отмена и уничтожение запретов и клятв, положенных Московскими соборами 1656–67 г.г. на старый обряд и его держателей и затем благословение этого обряда и этих обрядцев: вот, по словам Верховского, хлеб, которого ждут единоверцы. Подтверждение же тех запретов и клятв и те ограничения и оговорки, «с которыми не возбраняется единоверцам держание старого обряда: вот камень». Когда спрашивали Верховского, зачем нужно такое «разрешение» и почему бы не видеть «благословения» в самом факте существования единоверия, то он отвечал, что совесть единоверцев совершенно спокойна и никаких уз на себе не чувствует, что единоверцы «ощущают себя чадами св. Церкви совершенно равночестными и равноправными всем её чадам», но «равночестность и равноправность не исчерпывают еще нужд единоверия», ибо «идеалом» его должно быть преобладание: преложение «запретительных клятв» на «разрешения и благословения» необходимо, как первое обнаружение сознания Церковью той своей ошибки, по которой некогда исправленным обрядам отдано предпочтение пред обрядами «старыми», и вследствие этого, сие «преложение» послужило бы «первым шагом» к восстановлению такого порядка вещей, при котором, под влиянием голоса народа, склонного к «старине», уничтожены была бы все перемены и «новшества» в православной Церкви, обязанные своим происхождением бесконтрольному, будто бы, действию иерархии. Очевидно, и здесь Верховским руководила опять идея «всестарообрядства», того странного, если не больше, «всестарообрядства», которое в этом случае согласилось бы принять раскаявшуюся иерархию, чтобы пользоваться ею, и стало бы господствующим.

Долготерпение высшей церковной власти, наконец, истощилось… Верховский, уклоняясь от кары, бежал (1885 г.) за границу к раскольникам. Последние были обрадованы этим фактом, усмотрели в нем «начало», конечно мнимое, воссоединения с ними единоверцев, в смысле все того же всестарообрядства. Сами раскольничествующие единоверцы доселе не перестают заявлять о своих претензиях не только обществу, но и правительству. Их представителем теперь состоит некто единоверец Морокин. Главным органом, где и прежде помещались статьи литературных деятелей этой партии, служит петербургская газета «Гражданин».

Были и другого рода ходатайства со стороны единоверцев. Так, в течении двух лет, начиная с 1877 года, в Св. Синод поступило несколько прошений, сначала от единоверцев, съехавшихся из разных мест империи в Нижний Новгород на ярмарку, затем от прихожан московских единоверческих церквей, потом снова от собиравшихся на Нижегородской ярмарке, – прошений, в которых, ссылаясь на то, что правилами 1800 года единоверие поставлено в слишком «тесные рамки» и что это обстоятельство препятствует успешному влиянию единоверия на раскол и более «близкому» единению его с православием, единоверцы просили о пересмотре, исправлении и дополнении некоторых пунктов означенных правил, выражая при этом еще то желание, чтобы Св. Синод «нарочитым актом, в ясных и точных выражениях», раскрыл смысл клятв, положенных Московским собором 1667 года, и тем успокоил совесть всех ищущих союза с Церковью в единоверии. Затем, в 1885 г. московские единоверцы обращались в Св. Синод с прошением об издании от имени Синода «изъяснения об истинном смысле и значении содержащихся в полемических противораскольнических сочинениях прежнего времени порицаниях на именуемые старые обряды». В основание своей просьбы единоверцы указывали на то, что такие «порицательные выражения, смущая единоверцев, препятствуют и обращению раскольников в лоно православной Церкви на правилах единоверия».

Св. Синод, насколько это было согласно с достоинством Церкви, отвечало правильным понятиям о православии и единоверии и могло способствовать успехам последнего, всегда охотно внимал «нуждам» единоверцев. В этом отношении особенно важны четыре распоряжения Св. Синода. а) Еще в 1856 г. в Св. Синоде был возбужден вопрос о необходимости исправления помещавшейся в предисловиях к Псалтири и Часослову статьи о перстосложении, содержавшей «порицательные отзывы» о двуперстии: в 1866 году это предположение Св. Синодом было приведено в исполнение; новое предисловие, от имени Церкви заповедуя православным «твердо и неизменно держаться» принятых ею обрядов, в тоже время приглашает их «с миром взирать» и на особые обряды единоверия, б) В 1881 г… было Высочайше утверждено определение Св. Синода о дополнении некоторых §§ правил единоверия по поводу вышеозначенных ходатайств 1877–1878 г.г. Оно важно прежде всего общим понятием о единоверии. Хотя свои ходатайства единоверцы мотивировали желанием расширить влияние единоверия на раскол, но из заключающихся в их прошениях требований можно было усмотреть несоответствие последних означенной цели, ибо ими можно было достигнуть влияния единоверия на православие, а не на раскол. В предотвращение таких желаний Св. Синод «прежде всего нашел необходимым вновь выразить, как было уже изъяснено в ответах митрополита Платона на пункты 1800 года, что учреждение единоверческих церквей последовало по снисхождению православной Церкви для облегчения отторгшимся от неё пути возвращения в лоно Церкви». Хотя другою целью своих ходатайств единоверцы выставляли «более близкую связь единоверия с православием», – тем не менее предъявляли такие требования, в которых легко было видеть желание сближения не единоверия с православием, что было бы согласно с назначением единоверия, а православия с единоверием, что не одно и тоже. В виду этого Св. Синод разъяснил, что «единоверие, исповедуя догматы христианской веры в духе и истине вселенского православия, однако отправляет богослужение и церковные требы по книгам, не чуждым в словах и обрядностях некоторых погрешностей, с отступлением от общепринятого на всем православном Востоке церковного чина». Соответственно с этим, если Св. Синод и допустил дополнение некоторых правил единоверия, то, как выражено в определении, «с устранением всякого соблазна и недоумения и лишь в смысле вящшего облегчения отщепенцам, упорствующим возвратиться в недра Церкви путем единоверия». Именно дополнены следующие §§ правил: 5: «разрешается присоединиться к единоверию тем из записанных православными, кои по надлежащем расследовании окажутся издавна, не менее пяти лет, уклоняющимися от исполнения таинств православной Церкви, но не иначе, как с особого относительно каждого из таковых лиц разрешения епархиального преосвященного», – 11: «православные могут обращаться к единоверческим священникам для исполнения христианского долга исповеди и св. причащения лишь в особо уважительных случаях, с тем притом, чтобы подобное обращение отнюдь не служило поводом к перечислению православного в единоверие», для чего таковой православный «обязывается представить своему приходскому священнику полученное им от единоверческого свидетельство о бытии у исповеди и причастия» для внесения «соответствующей записи о сем в книгу приходской церкви», – и 14: «дозволяется детей, рожденных от браков православных с единоверцами, смотря по общему желанию их родителей, крестить в православной или единоверческой церкви, равно сподоблять и прочих св. таинств в церкви православной или в храме единоверческом». В изменении других о которых просили единоверцы, Св. Синод отказал. в) В связи с определением 1881 года, в виде дополнения к нему, стоит 9 § изданных Св. Синодом «Постановлений» собиравшихся в июле 1885 года в Казани епископов, в котором, в видах установления правильных «воззрений на единоверие», разъяснено, что «единоверие не представляет собою какого либо особого, отличающегося от православия, исповедания, что православие и единоверие составляет одну Церковь… Посему, с одной стороны, никто не должен думать, что тайны, совершаемые единоверческими священниками, имеют менее силы и святости; а с другой – сами единоверцы должны помнить, – и сие потребно внушать им, – что сила единоверия заключается только в союзе с православною Церковью, что без этого союза нет единоверия, а будет опять раскол». г) 4 марта 1886 г. от имени Св. Синода было издано «Изъяснение» о порицаниях на именуемые старые обряды, как просили того московские единоверцы, в котором вместе с тем, как и в акте 1881 года, определен смысл клятвы собора 1667 года. Относительно «жестокословных порицаний» Св. Синод изъяснил, что «православная Церковь признает» их «принадлежащими лично писателям полемических сочинений, которыми они произнесены по особенной ревности о защите православной Церкви и содержимых ею обрядов от нестерпимо дерзких хулений на оные со стороны раскольнических писателей: сама же не разделяет и не подтверждает сих» порицаний; если некоторые из этих сочинений были издаваемы и издаются «с разрешения Св. Синода», то это «разрешение» касается «не в частности этих именно порицательных выражений, но общего содержания издаваемых сочинений, отличающихся высокими достоинствами» и не подлежащих каким либо исправлениям потому, что «составляют исторические памятники письменности». Относительно суда великого Московского собора «Изъяснение» признает, что «суд этот был произнесен вполне законно и справедливо», – именно, собор «произнес отлучение и клятву на всех, кто после его определения будет считать новоисправленные книги, чины и обряды неправоисправленными, поврежденными, еретическими… и будет обносить Церковь… тяжкими хулами»; таких лиц, «употребляющих именуемые старые обряды… в знак своего противления Церкви… Церковь различала от самых обрядов, которые… не признавала подлежащими безусловному воспрещению». Таким образом «Изъяснением» была во всеуслышание отнята у раскольников последняя возможность указанием на порицательные выражения полемических книг, как и на соборные клятвы, смущать «немощную» совесть некоторых единоверцев!

Независимо от препятствий, заключавшихся в неправильном понимании единоверия, успех последнего затрудняли и другие некоторые обстоятельства. Такую роль играли прежде всего те формальные условия, какими обставлено присоединение к единоверию. Выполнение их, признававшееся необходимым в тех видах, чтобы единоверческие священники не могли принимать в единоверие православных, сопровождалось нежелательными последствиями: будучи отяготительна для простолюдинов сама по себе, формальность затягивала время, которым раскольники всемерно пользовались, чтобы повлиять на ищущего единения с Церковью; кроме того, последний иногда наталкивался на таких лиц, которые требовали, чтобы он присоединился не к единоверию, а к православию. В виду этого Св. Синод, в прежнее время секретными указами на имя некоторых преосвященных, ныне же общим ведением для всех, указал, чтобы дела о переходе раскольников в единоверие преосвященные «ведали непосредственно» сами, решали их «как можно скорее» и вообще «облегчали» бы таковой «переход». Затем, за неимением во многих местах чинопоследования на прием «приходящих от раскольников», пастыри Церкви были поставляемы в затруднение, особенно при недоумениях со стороны «приходящих», и во всяком случае допускали разнообразие: одних присоединяли чрез исповедь и причастие, других чрез крещение и миропомазание, и кроме того, имелась в виду требуемая 1 § Платоновых правил «разрешительная» молитва. В виду этого Св. Синод указал (1888 г.), чтобы присоединение старообрядцев к Церкви «повсюду совершалось по приложенному к книжке м. Платона «Увещание» чину, при чем «над принимаемыми чрез миропомазание, – так должны быть принимаемы все рожденные и крещеные в расколе, – если они присоединяются на правах единоверия, таинство сие должно совершаться по старопечатному Требнику. Далее, успехам единоверия особенно может способствовать устроение приходов и церквей единоверческих, особенно по тем местам, где среди преобладающего раскольнического населения началось движение к союзу с Церковью. Счастливы бывали новоприсоединившиеся к единоверию, если была возможность устроить для них церковь из их часовни, если были снискиваемы щедротами монаршими, но повсюдная, так сказать, обеспеченность дела могла быть лишь при участии власти духовной – епархиальной и высшей, что и вызвало Св. Синод пригласить к благопопечительности преосвященных и самому прийти на помощь с материальными средствами. Наконец, услуги для единоверия можно ожидать от единоверческой школы. Она скорее чем какая либо другая школа, может привлечь детей раскольников и, в тоже время, очистить среду единоверческую от раскольнических понятий. Естественно, единоверческие школы должны были возникнуть, особенно после того, как было (1836 г.) Высочайше утверждено определение Св. Синода о школах для «детей поселянских» – определение, которым указано было допускать в эти приходские училища детей раскольников, с правом обучаться по старопечатным или единоверческого издания книгам. Школы появлялись иногда по инициативе епархиальных преосвященных, иногда самих единоверцев и пр. Синод заботился об организации этих школ, по требованию снабжал книгами и пр. Ранее, чем в других, единоверческие школы возникли в епархиях: Пермской, Вятской. Курской и Черниговской; в 1863 году было открыто единоверческое духовное училище в гор. Уральске.

Характер внутренней жизни единоверия отчасти обусловливался чертами внешней истории его. Одни факты имели больше внешнего блеска, другие были богаче силою внутреннею. Факты крупные со вне падают на царствование императора Николая I. Предпринятые тогда меры против раскола «приобрели единству Церкви большое число единоверцев»: по официальным документам, единоверие ежегодно приобретало последователей тысячами и десятками тысяч; в 1851 году оно имело уже 179 церквей; единоверие тогда проникло на Преображенское и Рогожское, ему уступил место сам знаменитый Иргиз, несколько и других монастырей и скитов раскольнических также были обращены в обители единоверческие. Очевидно, раскол понес громадную утрату! Но была и обратная сторона дела. Она заключалась в фактах неискреннего присоединения к единоверию и в усилении пропаганды. Первое обнаружилось особенно в Москве, где на раскольников из купцов особенно повлиял закон о торговле раскольников только на временном праве: в последние дни декабря 1854 года, когда наступил последний срок внесения капиталов на новый год, раскольники толпами приходили записываться в единоверие, за то впоследствии, когда обстоятельства изменились, большая половина присоединившихся ушла опять в раскол. Второе имело место на Иргизе, где только ничтожная доля иргизских иноков приняла единоверие, все же остальные, оставшись верными расколу, целыми стаями побрели служить ему: «сия инвалидная команда пошла на пропаганду». Факты времени Александра II гораздо малочисленнее, зато важнее по своему внутреннему значению.

Единоверие на Преображенском кладбище возникло в 1854 году. В марте этого года присоединилось к единоверию 63 человека из прихожан кладбища и тогда же новоприсоединенные вошли к митр. Филарету с прошением об обращении одной из часовен кладбища в единоверческую церковь. Просители не без основания заявляли, что с открытием церкви дело единоверия пойдет успешно. Митрополит немедленно сделал об этом в Синод донесение, на каковое столь же немедленно последовало Высочайшее разрешение. Избрана была каменная часовня, находящаяся, отдельно от прочих зданий, среди двора мужской половины. «В благолепном виде» для неё устроен был иконостас и 3 апреля церковь была освящена, во имя чудотворца Николая, самим митрополитом. Событие совершилось необычайное. Православный святитель торжественно был встречен там, откуда десятки лет всемерно поддерживалась вековая вражда к Церкви! Богослужение совершалось в течении четырех часов и во всем его величии. Употреблен был древний, освященный при патр. Филарете, антиминс, а также древние напрестольные сосуды. Святитель облачен был в древний саккос митр. Макария, осенял народ древним крестом с мощами – вклад царя Михаила Феодоровича. Сослужили митрополиту священники единоверческих церквей. Пение было на оба клироса: на правом стояли облеченные в стихари клирики единоверческих церквей, на левом – единоверческие певчие из граждан. Народ переполнил храм и окружал его отвне, были особы высших званий, граждане православные и из поповцев. Весть об этом событии весьма утешила государя императора. На донесении митрополита Филарета он собственноручно написал: «слава Богу!» В том же году причту единоверческой, на Преображенском, церкви было назначено от казны жалование. 19 декабря того же года на Преображенском была освящена другая церковь – Крестовоздвиженская, в 1857 году третья – Успенская; наконец, в 1866 году все мужское отделение кладбища было обращено в единоверческий монастырь.

Пример федосеевцев в известной мере облегчил путь прихожанам Рогожского кладбища. Во главе движения здесь стоял значительный прихожанин В. Сапелкин. Формальным прошением от «прихожан Рогожского общества» он изъявил митр. Филарету желание, чтобы на Рогожском, «при котором» просители «воспитаны» и где «лежат предки их», одну из трех часовен освятить «по древнему чиноположению». Прошение подписали 26 человек, в семействах коих было более 100 душ. Указом Св. Синода уже было объявлено митрополиту Высочайшее повеление об обращении в единоверческую церковь одной из моленных Рогожского, если «некоторое число прихожан последнего изъявит желание принять единоверие». Поэтому замедления не могло быть. Избрана была меньшая из трех часовен, как представлявшая то удобство, что «имела готовую местность для алтаря». Освящение было назначено на 23 сентября (1854 г.). Митрополит изготовил «грамоту». Прочитанная пред началом литургии, она «выслушана была благоговейно, принята признательно» и заставила примкнуть к торжеству тех, которые прежде не хотели этого. Церковь была освящена во имя святителя Николая. Донесение митрополита по этому делу в Синод было представлено на Высочайшее воззрение, и император Николай собственноручно надписал на нем: «слава Богу, хорошее начало». В четыре месяца после этого из поповцев присоединилось к единоверию «душ обоего пола 1451», а на обоих кладбищах более 2000.

Единоверие на Иргизе введено было несколько ранее. Нижне-Воскресенский монастырь был обращен в единоверческий в 1829 году при саратовских: губернаторе князе Голицыне и преосвященном Моисее. Инициатива принадлежала губернатору. В 1828 г. он представил в министерство внутренних дел «доклад» о постепенном уничтожении Иргизских монастырей, как таких мест, в которых «совершаются разные непотребства». Так как из Петербурга уведомили, что, вследствие такого же отзыва об этих монастырях ревизовавшего саратовское удельное имение чиновника, вверху уже обратили серьезное внимание на Иргиз, то князь лично поехал в Нижний монастырь с предложением принять единоверие. Ему удалось получить в этом подписку, но Иргиз сильно вознегодовал на такое поведение Нижнего монастыря. В Верхнем монастыре немедленно составился собор, который давших подписку отлучил от общения и постановил уведомить об этом событии иногородние старообрядческие общины. В Нижний монастырь полетели обличительные письма, а в заключение 50 человек из Криволучья лично собрались в ограде монастыря и с угрозами требовали от старцев отказаться от своего намерения. Все это имело успех, но лишь временный, – настойчивость Голицына достигла своей цели: 14 мая 1829 года настоятель монастыря Никанор подал бумаги о желании братии его обители принять единоверие, а 27 июля, по Высочайше одобренному докладу Св. Синода, Воскресенский монастырь утвержден третьеклассным, с штатом в 12 человек. Освящение двух монастырских церквей происходило в октябре, для обеих были выданы архиереем древние антиминсы. Торжество прошло тихо, без всяких беспорядков со стороны раскольников. Так возникло единоверие в знаменитом центре беглопоповщины! Чрез несколько лет были переданы в православное ведомство и остальные Иргизские монастыри, в 1837 году – средние: мужской Никольский и женский Успенский, в 1841 году верхние: мужской Преображенский и женский Покровский, первые в губернаторство Степанова, вторые – Фадеева, при саратовском преосвященном Иакове, известном своею миссионерскою деятельностью. Передача состоялась по желанию и воле государя императора. В 1841 году дело обошлось благополучно. Совершенно секретно, сначала в монастырь мужской, потом в женский, явились власти с духовенством, губернатор прочитал Высочайшее повеление, духовенство отслужило молебен и окропило церковь и часовню св. водой. Иноки и инокини приняли Высочайшее повеление, по крайней мере наружно, «с покорностью», но принять единоверие не согласились и потому должны были удалиться из монастырей.

При обращении Средне-Никольского монастыря раскольники оказали сопротивление, так что целых две недели, начиная с 8 февраля, духовенство, десятки чиновников при сотнях понятых, сам, наконец, губернатор, не могли привести в исполнение Высочайшую волю, и только 13-го марта, уже после того, как последовало Высочайшее повеление немедленно покончить с «происшествием», оно действительно было окончено…

Кроме Иргизских, были обращены в единоверческие следующие раскольнические монастыри: в Черниговской епархии – мужские Малиноостровский (1842 г.) и Покровский (1847 г.) и женский Казанский (1850 г.), – в Нижегородской – мужской Благовещенский на Керженце (1849 г.) и женские Абабновский Никольский (1843 г.), Медведевский Покровский (1843 г.) и Осиновский (1350 г.), – в Могилевской – мужской Макарьевский (1844 г.). Так как монастыри вообще имеют важное значение «для ослабления духа раскола», то таковые учреждались и вновь, напр. мужской Воскресенский в Оренбургской епархии (1849 г.), женский на Всесвятском единоверческом кладбище в Москве (1862 г.). С тою же целью Покровский Черниговской епархии единоверческий монастырь, в виду «важности его значения среди раскольников», был возведен (1848 г.) в число штатных обителей первого класса, с содержанием от казны. Особенно важное значение имело учреждение московского единоверческого Никольского мужского монастыря.

Мысль об учреждении в Москве единоверческого монастыря первоначально возникла у митр. Филарета и затем самостоятельно среди общества самих московских единоверцев. Именно желали образовать центр единоверия, как для объединения самого единоверия, так и для успешного воздействия на раскольников. Более удобным местом для монас тыря, по всем соображениям, оказалось мужское отделение Преображенского богадельного дома. Мысль эта встретила сильное противодействие со стороны князя Суворова, действительного члена Совета Императорского Человеколюбивого Общества, не бескорыстно хлопотавшего за раскольников, но была одобрена государем и поступила в комитет министров. Обсудив обстоятельства дела, комитет постановил немедленно передать единоверцам, для устройства монастыря, здания мужского отделения кладбища, занимаемые безпоповцами, с переводом призреваемых в помещения женского отделения и с назначением за передаваемые единоверцам здания денежного вознаграждения, согласно заключению министров финансов и внутренних дел. Постановление тем легче могло быть исполнено, что подлежавших переводу призреваемых оказалось только около 25 человек, а между тем на женском отделении нашлись «праздные жилые здания», очень удобные для помещения мужчин. Единоверцы пожелали назвать новый монастырь «Николаевским» – «в вечное воспоминание того, что единоверческие церкви на обоих кладбищах Московских учреждены по соизволению государя Николая Павловича и обе посещены были цесаревичем Николаем Александровичем», и с тем, чтобы «учредить в открываемом монастыре ежедневное молитвенное поминовение о Их блаженном упокоении». 16 мая монастырь был освящен викарием московским Леонидом, в сослужении единоверческого духовенства, при многочисленном стечении молящихся из начальственных лиц столицы и из народа. В течении 25-летнего своего существования Никольский единоверческий монастырь, соответственно цели своего назначения, действительно оказал не мало услуги Церкви, как трудами братии и особенно настоятеля архимандрита Павла Прусского, так и своей библиотекой, знаменитой древними рукописями и книгами церковной печати, завещанной монастырю в его собственность почетным гражданином Хлудовым, над собиранием которой последний, при руководстве ученых археологов и библиографов, трудился к течении тридцати лет, и еще ранее его известный Озерский, и которая ныне, согласно воле завещателя, открыта (с 1883 г.) для всех желающих ею пользоваться, в том числе и старообрядцев, уже не раз из далеких мест приезжавших проверять в ней свои мнения. В стенах монастыря происходили и заседания обоих миссионерских съездов, имевшим столь важное значение для объединения миссионеров.

Почти одновременно с открытием Никольского единоверческого монастыря имели место следующие важные события.

23 июня 1865 года, по благословению митр. Филарета, преосвященным Леонидом, викарием московским, совершенно было в Троицкой единоверческой (в Москве) церкви присоединение к единоверию нескольких членов раскольнической, белокриницкой, иерархии – Онуфрия, епископа Браиловского, наместника Белокриницкой митрополии, Панфутия, епископа Коломенского, Иоасафа, иеромонаха Белокриницкого монастыря, Филарета, бывшего архидиаконом при Белокриницком лжемитрополите Кирилле, и Мелхиседека, при нем же состоявшего иеродиаконом. Событие это было сколь «утешительно» для Церкви, столь же печально для раскола. В мире поповщинском оно произвело сильное впечатление, потому что тогда же обозначились и последствия этого события. Так вскоре же, примеру присоединившихся последовали Сергий, именовавшийся епископом Тульским, и Кирилл, протодиакон Московского лжеархиепископа Антония, потом Иустин, епископ Тульчинский, архимандрит Викентий, иеромонах Козьма, Феодосий, иеродиакон лжеепископа Тобольского Савватия, Ипполит, иеродиакон лжеепископа Балтского Варлаама, и другие. Еще важнее был факт сомнений относительно австрийской иерархии, возбужденных в среде приемлющих оную, как самым присоединением иерархических лиц, так особенно поданными присоединившимися, еще ранее присоединения, в именуемой «Духовный совет» вопросами о Церкви и иерархии и Советом неразрешенными, – сомнений, неоднократно после того вызывавших подобные со стороны раскольников вопросы, и доселе отражающихся в повторяющихся присоединениях из австрийского согласия лиц к Церкви.

Между тем, как волновалась поповщина, видя такие свои утраты, не меньшие смущения испытывала и безпоповщина. От неё отторгнулся (1868 г.) инок Павел, именуемый Прусским († 1895). Родом из Сызрани, он был последователем федосеевства. Одно время Павел жил на Преображенском кладбище и отсюда, с согласия старшего наставника кладбища, уехал в Пруссию, с целью завести здесь безпоповщинскую обитель. Там, в Гумбиненской комаре, русских было тогда душ до тысячи; жили они небольшими деревушками, имели две моленные и два училища; при озере, на полуострове, близь деревни Войново, существовал небольшой монастырек, который и дал приют Павлу. Ревнуя о славе раскола, Павел, с единомышленником своим Голубевым, завел в Пруссии в Иоганнисберге, типографию, чтобы печатать книжки в пользу раскола. Но не это угодно было воле Божией. Внимательное исследование учения раскола мало-помалу убедило Павла в не истинности последнего. С особенным прилежанием он остановился на вопросе о Церкви и, убежденный словом Божиим и творениями отеческими, что Церковь, в данном ей от Христа устройстве, должна пребыть до окончания века, нашел, что одна только греко-российская Церковь есть истинная Церковь Христова. Такие мысли он стал распространять между старообрядцами еще ранее открытого своего присоединения к Церкви. В разных местах, куда наезжал, он вступал в собеседования со «знаменитыми» начетчиками, и везде результат был один: слушатели выносили убеждение, что «ни один начетчик не может опровергнуть доказательства» Павла. Более дальновидные старообрядцы, уходя с бесед Павла, предсказывали, что инок «уйдет в великороссийскую Церковь», и чем дальше шло время, тем молва об этом распространялась шире, но большинству как-то не хотелось верить слухам, которые были более, чем неприятны для раскола. И когда факт был на лицо, когда Павел из безпоповца сделался единоверцем, безпоповцы были поражены событием: «если бы, признавались они, это во сне приснилось, и тогда напугало бы… Пускай бы кто любил роскошно жить, и сладкую пищу есть, и хорошо наряжаться, и случилось бы с ним такое событие, – это было бы не диво. Но разве отец Павел такой человек? Как же и отчего случилось с ним такое событие?» Действительно, вопрос о том, почему и как случилось такое событие с человеком, воспитанным в расколе и бывшим опорою его, естественно было задать себе каждому здравомыслящему безпоповцу, и чем больше было надежды на беспристрастное обсуждение этого вопроса, тем больше было опасности для безпоповщины, так что переход о. Павла в Церковь составляет эпоху в новейшей истории безпоповщины, равно как, наоборот, для Церкви был большим приобретением, так как, не говоря об успехах единоверия внутри и по окраинам России, обязанных неоднократным, совершенным по поручению преосвященных и по собственной инициативе Павла, миссионерским поездкам его к раскольникам, – со времени принятия им единоверия движение в пользу последнего началось и за границей, сначала среди учеников и сотрудников о. Павла, из которых один, упомянутый Голубев, перенес из Пруссии во Псков типографию и много лет издавал противораскольнический журнал, другой, инок Варнава, путешествовал (1869 г.) на Восток, откуда не мало вынес сведений на обличение раскола, а затем и среди всей безпоповщины прусской и австрийской, и кончилось учреждением единоверия в селении Климоуцах, близь Белой Криницы, опять стараниями ученика Павлова – Петра, инока устроенной Павлом Климоуцкой безпоповской киновии, и вниманием черновицкого митрополита Блажевича, который, чтобы климоуцким единоверцам не оставаться без священника, посвятил (1879 г.) в иеромонаха самого Петра.

Вслед затем единоверие было учреждено в селении Майнос Кизической митрополии, в азиатской Турции. Ходатайство об этом жители Майноса, по совету иноков русского Пантелеймонова, на Афонской горе, монастыря, начали еще в 1872 году, при константинопольском патриархе Анфиме VI, но окончательное решение дела последовало уже при патр. Иоакиме III. С «согласия» патриарха, причт для Майносского прихода «был поставлен рукою русского иерарха», – в Москве.