Для прекращения происходивших в Церкви беспорядков необходимо было созвать собор. И собор был обещан. 21 декабря 1662 года царь дал указ – быть собору в мае или в июне 1663 года. Собора просили и ревнители недавней старины. Они усердно рылись в новоизданных книгах и готовили себе защиту. Доселе сохранились писанные до собора 1666 г. челобитные и другие сочинения: Никиты, Лазаря, Аввакума, Савватия, Антония, Спиридона, Фирсова и др. Если присоединить сюда написанное во время этого собора, а равно и все, что было сказано тогда противниками церковных исправлений – в приговорах и показаниях, – то можно составить отчетливое представление о характере протеста, приведшего к расколу.

Видим, прежде всего, что все мысли противников церковных исправлений, все их рассуждения вращались исключительно около вопроса о Церкви. Они прямо заявляли царю, что просят его не о «себе» и не «о своих», а о св. Церкви, «докучают» ему, чтобы «благочестию в поругании не быть»; на вопрос: отчего не молчат, они отвечали: «смущение велие в великой России о церковных вещах: какое тут молчание»! Вследствие этого на свое столкновение с патриархом они смотрели как на «раздор церковный», говорили, что именно им, как «пастырям», «лепо» позаботиться о восстановлении якобы попранного благочестия, уверяли, что и действуют будто бы «не своею волею» и не для своей «славы», надеясь получить награду лишь в загробной жизни. После этого возможность старообрядческого движения понятна. Тут не преследовалось других целей, кроме религиозных, кроме желания не впасть в еретичество: русский народ решительно не мог снести еретичества.

Слагая с себя вину в церковном раздоре и обвиняя патриарха, противники его так рассуждали.

Христос, создав Церковь, обещал ей неодоленность до скончания века. Церковь доднесь и пребывает «непреклонна и недвижима». Как же Никон сказал, что требуются исправления в вещах церковных? «Еретическая церковь, правда, сегодня так, а на утро иначе творит, шатается сюду и сюду, то прибавит, то убавит догматов своих; истинная же Церковь незыблемо стоит». Очевидно, ту неодоленность, которую Христос Спаситель обещал Церкви вселенской и притом в существенном её устройстве, противники Никона несправедливо перенесли на обрядовую сторону поместной Церкви русской. В этом случае они стояли на почве тех давних воззрений, по которым русской Церкви отводилось первое место среди Церквей Востока. Они прямо говорили: «ничего не смеем переменить или добавить, а как спасались прежние благочестивые цари и патриархи, так и мы хотим». Русским, по мнению протестовавших, незачем где либо «искать» благочестие: только «заблудишся»; во всех поместных Церквах произошло или конечное «оторвание» от православия, или, по крайней мере, «гибельное шатание»: «ветхий Рим пал аполлинариевою ересью» и погиб безвозвратно, во втором Риме – Константинополе от «насилия» турецкого православие стало «пестро», и осталась одна Москва, третий Рим, в которой благочестие сияет, как нигде «под солнцем», и которая должна хранить православие, как зеницу ока. Как на доказательство, указывали на «историю» о Белом клобуке, а также на то, что в русской «державе» и царь «благочестивый», и все мощи. Как некогда враги преп. Максима Грека, теперь говорили, что исправление Никона будто бы есть «превознесение» над святыми угодниками, обильно, как звезды на небе, просиявшими в русской земле, а потому и «безумие»: оно же ведет и к погибели русского государства, так как, по мнению ревнителей русского «благочестия», русский царь – «обладатель многих государств», «великоименитый во всей подсолнечной», и «самодержество» в русской земле – великие свидетели веры русских, за чистоту которой и подается «врагом одоление» и «вся благая». И относительно русских «старых» богослужебных книг, в частности, почитатели их уверяли, будто бы прежде, когда соборно «свидетельствовали» эти книги, «никакого порока в них не обрели».

Если Церковь, русская Церковь, исправления не требует, то, очевидно, исправление книг и обрядов есть «искривление» оных. Так противники новоисправленных книг и утверждали. Они опасались даже, как бы не случилось «присвоения к антихристу». Ходячие эсхатологические чаяния послужили основанием. Сущность этих чаяний, как сказано выше, заключалась в представлении об «осьмом веке», как таком, в который должна последовать кончина мира, и в представлении о Москве, как «последнем Риме». В первом случае противники церковных исправлений рассуждали так. Замена «старых» книг и обрядов «новыми» совершилась в восьмой тысяче, т. е. на «конце века сего». Следовательно, можно понять, куда ведет эта замена, потому что в «последнее время», по Писанию, не «исправление веры» будет, а «отступление от веры»: восстанут лжеучителя, чтобы уготовать путь противнику Христа. Мало этого: замена «старины» «новизною» совершилась близко 1666 года (по их счету – наш 1658), заключающего в себе два апокалипсических числа – сатаны и зверя и, потому, согласно указанию Книги о вере, опасного для веры. Следовательно, дело Никона не есть ли дело того же «развязанного по тысящи лет» сатаны, по действию которого раньше пострадали Запад и униаты, и в существе своем не есть ли оно то «отступление», которое, по апостолу, имеет быть пред пришествием Христа?.. Во втором случае противники церковных исправлений рассуждали так. Никоновские исправления совершились в Москве и для Москвы. Но Москва есть хранительница православия до скончания века, – четвертому Риму не быть. Следовательно, исправления Никона есть ли в действительности исправления? Напротив, как бы не пострадать от имеющего «напоследок возмутить вселенную»? На такой вопрос был один ответ со стороны противников церковных исправлений: «хотят они, ученики Никона, чтобы никто не остался в прежней православной вере: это – последнее знамение пришествия антихриста»! В связи с этим появилась мысль о исправлениях патр. Никона, как о латинских ересях. В отмене прежних книг и обрядов противники церковных исправлений видели нарушение догматов, потому что на Руси издавна придавали характер неприкосновенности церковным обрядам и книгам. В введении новых книг и обрядов они усмотрели латинские ереси, потому что согласно эсхатологическим чаяниям «тяжкое поветрие» для московского благочестия ожидалось с Запада. И троеперстие, и трегубая аллилуиа, и четвероконечный крест, и пятипросфорие, все это, по мнению противников церковных исправлений, ереси, «плевелы» латинской, самой наихудшей веры, равно как и все изменения в богослужебных книгах, хотя бы они касались даже отдельных слов; напр. когда в новых книгах слово «церковь» заменили словом «храм», то сделали это, будто бы, для того, чтобы «с римляны не разниться», потому что римляне «в простых храмах-костелах служат»; с тою же целью в словах херувимской песни «трисвятую песнь приносяще» последнее слово заменили словом «припевающе», потому что у римлян «припевают к органом»: «за сим словом хотят органы внести в церковь». Особенно же смысл исправлений патриарха усматривали в факте исправления текста Символа веры; говорили, что римляне стали искажать Символ веры прежде, чем кто либо другой, а затем известные отступления от православия в латинство, именно уния, ознаменовались будто бы новыми искажениями Символа; вследствие этого и Никон, по словам его обвинителей, в Символе не только вместо «несть конца» – стал читать «не будет конца», как и униаты, но и слово «истинного» в 8 члене «выложил», будто бы «ревнуючи римскому папежу», хотя «папеж», по их же признанию, исказил Символ не этим, а прибавлением слова «и от Сына». Жалкие охранители православия уверяли даже, что Никон нарочно всячески старался православие «с латиною соединить»; он будто бы выбирал для этого и книги нужные, и людей пригодных.

При существовавшем взгляде на печатные греческие книги и самих греков, противникам Никона не требовалось много говорить против тех и других. Они прямо уверяли, будто бы при Никоне книги переводились на славянский язык только с этих, напечатанных «в Риме, Париже, Венецыи», греческих книг, «хромых» и «покидных», и совсем не с древних греческих, и переводились людьми «бывшими в латинской ереси». Особенно восставали против Арсения Грека. Из этой частности противники Никона думали извлечь для себя сильный аргумент. Для этого легко было воспользоваться с одной стороны недоброй молвой об Арсении, ходившей по Москве, с другой – тем, что Арсений пользовался особым вниманием Никона. Никто никогда не думал, чтобы русские могли учиться в делах церковных у греков. А между тем кто «свел с ума» Никона! «Приезжие нехаи»? Отчасти, да. Но главным образом – Арсений Грек, этот «еретик-иезуит, бесермен, жидовский обрезанец». Так преувеличивали дело противники Никона! Кроме религиозных убеждений, ревнители русского «благочестия» обращали внимание на нравственный качества «советников» Никона из греков и малороссов, уверяя, что те и другие только «своим нравом работают», а таким людям есть цель – «ради свободного жития» – «превращать уставы» благочестия.

Впрочем, не ограничиваясь указанием на то, кто правил книги и по каким источникам, противники исправлений говорили еще о том, как правились книги. Особенно много останавливались на «Скрижали» и Служебнике. Прежде всего решали такой вопрос: «во всем ли согласны сами с собою» эти книги? Забывая, что в старых книгах взаимных разногласий очень много, защитники их отыскивали некоторые несогласия в новых книгах и делали тот вывод, что они «сами ся ратуют», ибо об одной «истине» и говорить можно не «разно». Затем речь шла о самых прибавлениях, убавлениях и изменениях в новых книгах. При недостаточном знании справщиками славяно-русского языка в новых книгах возможны были некоторые неточности или неясности в выражениях: отсюда обвинение напр. за такое выражение Скрижали: «умно услышим и да не прельщаемся сугуба быти Христа», где слова «и да не прельщаемся» должны бы быть поставлены в запятых или скобках. Обвинение новоисправленных книг в разных ересях нередко вытекало из непонимания надлежащего смысла известного выражения: так, ересью казалось сказать: «лучше имать именовати Бога тьму и невидение, нежели свет», или: «воскресе Христос, никто же да не верует». Так как книги переводились вновь, то прежние выражения и слова в книгах были заменены новыми; возможно, что более литературное слово оказывалось менее понятным для народа; возможно было сделать замену и совсем неудачно. И вот явилось обвинение, что новые справщики не оставили в книгах ни единого словечка, которого бы не переменили, что не осталось «ни псалма, ни молитвы, ни тропаря, ни кондака, ни седальна, ни светильна, ни богородична, ни в канонах какого стиха, чтобы в них наречие не изменено было»: все это сделано, по мнению обвинителей, совершенно напрасно, только бы вместо «старого доброго» посеять «еретическую новизну»; оттого и «раскол, – говорили они, – что в книгах одна речь, а в людях другая»; замена одной буквы другою, исключение одной буквы или прибавление, перенесение ударения с одного слога на другой – все это смущало не менее, чем перемена в словах. Зачем напечатали о Богородице: «деторождаеши» вместо «отроча рождаеши», вместо: «обрадованная – благодатная», зачем сказали вместо «певцы – песнословцы»; зачем – будто бы в угоду Арию – написали в Символе: вместо «рожденна, а не сотворенна, – рожденна, не сотворенна», будто бы по Савеллию – вместо: «Отца и Сына и св. Духа» – «Отца, Сына и св. Духа»; зачем переменили: «з душею, з девою» на: «с душою, с девою», «Давыд» на «Давид», «Павла» на «Паѵла»; зачем велят читать вместо: «по́ чину – по чину», вместо: «во́ дни воззвах – во дни воззвах»? Все это будто бы свидетельствует не только о том, что «мелка граматика» новых книжных справщиков, но и о том, что они «не могли хорошо рассудить между православием и ересью». Очевидно, уважение противников Никола к букве старых книг было так велико, что, при своем невежестве, они видели в перемене её не только нарушение надлежащего смысла, но и измену православию, причем простая неточность или ошибка в первом отношении ставилась в еретическую злонамеренность.

Как бы в довершение показаний, что новые книги неправы, ссылались на то, что они были введены в употребление «насильством». В глазах народа этот довод имел большое значение. Стоустая молва о порче новых книг уже бродила среди народа. Когда архиерей или его стряпчий привозил из Москвы в епархию новые книги и объявлял указ патриарха об отобрании книг старых, чтобы по ним более не служили, а все бы единообразно правили службу по новоисправленным книгам, то могли спросить: «это почему? Неужели наши молитвы были доселе не во спасение, а во грех»? И отвечая на этот вопрос отрицательно, чтобы иначе не нанести удара верующей душе своей, шли молиться туда, где служили по книгам старым, – нельзя же было отобрать их все до единой.

Что касается важнейших обрядовых исправлений, то противники Никона находили, что в пользу новых обрядов будто бы нет «свидетельств». Более подробно трактовали о двух и трех перстах. В рассуждениях о двуперстии мешалась правда с неправдою. Доказывая, что двуперстие вполне православно, что, например, в нем совсем нет «разделения Христа в две ипостаси» по Несторию, в чем упрекались двуперстники Скрижалью, и заявляя, что никаких ересей с двуперстием не соединяют, ревнители обряда вместе с тем утверждали и то, что двуперстие есть единственно православный обычай. Поэтому и клятву, изреченную на двуперстников, называли «запрещением» будто бы «без правды». Одного только не опровергали ревнители двуперстия – того, что последнее есть обычай «армяноподражательный». Суд их о троеперстии, несправедливый по существу, был видимо пристрастен. Прежде всего троеперстие есть предание будто бы еретика папы Формоза. В Скрижали было указано одно весьма важное историческое свидетельство в пользу троеперстия – иподиакона Дамаскина: противники троеперстия всячески старались подорвать значение этого свидетельства. Указание Никона на то, что тогда многие из простонародья крестились троеперстно, вызвало со стороны его противников такое замечание: «как не срамно архиереям ссылаться на простых мужиков». Между тем этот факт наглядно свидетельствовал, что двуперстие не успело еще вытеснить древний православный обычай креститься тремя перстами.

Признавая, что новоисправленные книги, чины и обряды заражены ересями, дав сторонникам их и название «никониан», по подобию древних ариан, противники их были склонны признать и самое богослужение, где оно совершалось по новым книгам и при новых обрядах, не спасительным, самые таинства «смутными», недействительными, «лишенными благодати». Так думали те, которые давали место в своих сочинениях рассуждениям о признаках «последнего отступления». Но проповедовались и более крайние воззрения. Некоторые утверждали даже то, что настало царство последнего антихриста. Как на выразителя мнения таких «прелестников», можно указать на старца Ефрема Потемкина. Он проповедовал, что антихрист «уже родился» и есть никто иной, как патриарх Никон. Антихрист не только «грады и места», но и «церкви осквернил»: в церквах литургия совершается «слугами антихристовыми» и «на просфоре с антихристовою печатью»: необходимо бегать от такой службы, уповая, что «возможно спастись» и без «животворящих таин».

Указывая принципиальную сторону своего протеста и аргументируя её, протестовавшие, между прочим, часто и с особенною настойчивостью указывали на отношения патриарха лично к ним самим. Обстоятельство это проливает новый свет на вопрос. Личному оскорбленному самолюбию, действительно, принадлежала некоторая доля участия в создании протеста. Случилось это благодаря обманутым надеждам протестовавших – быть при Никоне во главе дел церковных; противники Никона были настолько честолюбивы, что прямо, после первого столкновения с ним, требовали, чтобы он первый пришел «прощаться пред ними».

Таким образом из рассмотрения обстоятельств возникновения раскола выясняется, что хотя почва для раскола, как буквообрядоверного направления, была подготовлена исторически, что, затем, хотя в качестве исторических условий возникновения раскола служили самомнительные национальные воззрения, равно и эсхатологические чаяния, тем не менее раскол старообрядства, как общество людей, отделившееся от Церкви по поводу исправления богослужебных книг и церковных обрядов, не был явлением необходимым, – он возник случайно. Приведение русских церковных чинов и обрядов в соответствие с греческими, дело весьма желательное, и в половине XVII века могло быть исполнено благополучно, если бы… Тут своя доля вины падает и на патр. Никона, и на царя Алексея Михайловича, и на бояр, и на духовенство, и, наконец, на Аввакума и иже с ним, – доля различная и, притом, вины или заслуживающей извинения, или же совсем неизвинительной.