Что же делали в это время противники церковных исправлений? После первого столкновения с патриархом они не бездействовали. Высланные из Москвы, они старались знакомить с начинаниями патриарха, конечно, с невыгодной для последнего стороны, жителей тех деревень, сел и городов, которые лежали по дороге из Москвы к Астрахани, Белому морю и в Сибирь. Аввакум сам рассказывает, что он в свою поездку в Сибирь «везде, и в церквах, и на торгах, ересь никонианскую обличал». Неронов, проездом чрез Вологду, зашел в собор и после обедни держал речь, говоря между прочим так: «завелись новые еретики, мучат православных, творящих поклоны по отеческим преданиям, а также о сложении перстов толкуют развращено». Трудно сомневаться в подобной проповеди со стороны протопопов Логгина и Даниила. Узнав о поведении Павла коломенского на соборе 1654 года, противники Никона возрадовались и вместе с тем дали свое освещение тому наказанию, которому подвергся Павел. Именно положение наказанных и могло прежде всего, в глазах массы, придавать их проповеди характер правоты. Неронова в Каменском монастыре навещали «боголюбцы от всех четырех стран»; жители Мурома ходатайствовали за Логгина пред Рязанским владыкою, как за охранителя «апостольских и отеческих преданий». И между собою противники Никона находились в сношениях. Так, Павел коломенский писал Неронову письма, а Логгин лично приезжал к нему.

Неронов тогда стоял во главе недовольных патриархом. Последнему скоро пришлось убедиться, как трудно бороться с быв. Казанским протопопом. Поведение Неронова в Каменском монастыре вызвало со стороны патриарха указ о переводе его далее на север, в Кандалажский монастырь, с тем чтобы держать там ссыльного в железах и не давать ему чернил. И однако Неронов, написав с пути наставительное послание к московской братии и прочих градов, и с места нового заключения имел письменные сношения с царским духовником, боярами Плещеевыми и другими лицами, а затем даже бежал из монастыря и прямо в Москву. Живя здесь тайно от патриарха, он бывал в домах своих единомышленников. Постригшись в монашество с именем Григория, Неронов в феврале 1656 года удалился на житье в Игнатиеву пустынь. Патриарх хотел схватить беглеца, но поселяне соседней деревни скрыли Неронова и даже оскорбили посланных патриарха. Тогда Никон решился созвать собор, чтобы судить Неронова заочно. Собор состоялся в крестовой палате, в воскресенье 18 мая, во время продолжительного благовеста к литургии, в присутствии восточных и русских святителей, а также архимандритов, игуменов и протопопов. За укорение греческого православия, за производимое в народе смущение и за побег из монастыря собор отлучил Неронова от Церкви; вслед затем на литургии во время малого входа архидиакон читал с амвона вины Неронова, а собор, дьяки и подьяки попеременно пели: «да будет проклят». Спустя около полгода Неронов явился в Москву; взяв книгу Скрижаль, он пошел к патриарху (4 января 1657); патриарх шел к литургии. «Я тот, кого ты ищешь», сказал Неронов Никону, и затем, идя пред ним, говорил: «что ты один ни затеваешь, то дело не крепко». Никон промолчал. После обедни он позвал Неронова в крестовую и, хотя Неронов делал патриарху многие укоры, Никон опять больше молчал; по желанию Неронова, патриарх дозволил ему свободно жить на Троицком подворье и, так как Неронов говорил, что он не хочет быть под клятвою вселенских патриархов, то Никон в один воскресный день после литургии прочитал над ним разрешительные молитвы, причастил из своих рук, устроил ради него трапезу; даже такое для Неронова Никон сделал исключение, что дозволил ему служить по старым Служебникам. И однако Неронов не переставал при случае досаждать патриарху и, как увидим, строил против него козни.

Недовольство делом патриарха, проникая в разные места, заявляло себя открытыми вспышками. Напр. еще в 1654 году во время морового поветрия, когда царя и патриарха в Москве не было, многие земские люди из разных слобод собирались около Успенского собора и кричали, что п. Никон ведет всех к погибели, потому что с его согласия чернец Арсений Грек будто бы «перепортил» все книги. А когда в конце 1657 г. в Соловецкий монастырь был прислан новоисправленный Служебник и другие церковные книги, то архимандрит Илия, тайно от братии, сложил их в кладовую, а 8 июня 1658 года в присутствии всей братии, нескольких лиц Анзерского скита и многих богомольцев был прочитан и подписан приговор, чтобы новоисправленных книг не принимать.

В народ были пущены рассказы о видениях. Пустыннику Онуфрию было видение – Павла коломенского «добре во свете предстояща, со всеми ревнителями закона», Никона-же с его сторонниками «всего омрачена». Прибрела в Москву крестьянка Иустина вологжанка и поведала свое видение преп. Игнатия, повелевшего увериться в неправоте новых книг при раке св. Алексия. Живший в Чудовом монастыре инок Корнилий рассказывал, как раз в тонком сне он увидел себя в Успенском соборе и приметил двух «некиих», споривших между собою: один благообразный, другой темнообразный; первый в руках имел, крест восьмиконечный и говорил: «сей есть истинный крест Христов», второй держал крест четвероконечный и отвечал первому: «сие знамение ныне подобает почитати»; темнообразный одолел благообразного.

Условием, при котором протест против дела Никона нашел себе сочувствие в среде духовенства даже на первых порах, было вообще недовольство последнего своим патриархом. Никон был очень строг. Как любитель образцового порядка, он желал, чтобы и подчиненное ему духовенство стояло на высоте своего призвания; поэтому за проступки он подвергал строгому взысканию лиц не только низшего, но и высшего духовенства. И так как за духовенством того времени грехов было много, то оно и тяготилось своим патриархом. А между тем оно-то и могло быть главною опорою для Никона; от него зависело – служить или не служить по новоисправленным книгам. Оно же имело влияние и на народ. К несчастью, для злонамеренных была возможность осветить дело Никона по исправлению книг и обрядов в глазах народа с самой невыгодной стороны. Народ склонен был возвести на патриарха самое страшное обвинение – ересь. Случилось это так. Никон справедливо восстал против распространившегося тогда обычая писать иконы по латинским образцам. Его посланные позабрали иконы такого письма отовсюду, где их ни находили. Скоро после того в Москве появилась моровая язва. «Соцкие» приходили просить патриарха, чтобы он «с Москвы не ходил», но святейший показал им царский указ и уехал вместе с царским семейством. Время было ужасное. Поветрие усиливалось. Народ молился в храмах, но… один, без патриарха. И грустно было ему… 25 августа (1654 г.) в Кремле собралась толпа; принесли образ «Спас Нерукотворенный», а лик на образе скоблен; вышедшему от обедни боярину Пронскому земские люди заявили, что скоблили лик будто бы по указу патриарха, а владельцу иконы было видение, чтобы мирским людям за такое поругание стать; из толпы слышались голоса: «на всех ныне пришел гнев Божий за такое поругание, так делали иконоборцы»; и еще: «патриарху пристойно бы быть в Москве и молиться о православных, а он Москву покинул». Пронскому плохо удавалось успокоить толпу. Не смотря на это, по возвращении в Москву Никон снова нашел нужным затронуть вопрос об иконах латинского письма… в сильной проповеди в неделю православия (1655 г.). И вот, впоследствии, при оставлении престола, Никону пришлось вспоминать, что народ называл его иконоборцем и хотел камением побить.

Таким образом, вот при каких внешних условиях противление п. Никону обозначалось уже тут и там зловещим заревом. Но оно не могло обратиться в бурный пожар, пока Никон оставался на своем престоле. Противники п. Никона поняли это очень рано. Неронов, имевший большие связи в самой Москве, еще в 1653 г. пред целым собором сказал Никону: «будет время и сам с Москвы побежишь по Божию изволению». С этою мыслью сильный противник патриарха не расставался пока она не осуществилась. А осуществление её было возможно, вследствие той вражды, какую питали к Никону бояре, того сочувствия, какое было у самого Алексея Михайловича, – если не старине, то главным её защитникам. Для гордых бояр казалось оскорблением то, что Никон возвышался над всеми ими своею близостью к государю и повелительно обходился с ними. Во имя своих вельможных прав они всячески старались лишить Никона царского благоволения, на котором зиждилось его могущество. Происходившие между царем и патриархом размолвки оканчивались примирением, но лишь в то время, пока царь был юношей. Но юность проходила; с каждым годом царь мужал и становился зрелее; проведя почти два года на войне, он успел довольно отвыкнуть от Никона, приобрел более опытности и знания людей; успехи войны покрыли царя славою; он сделался чувствительнее к прерогативам своей власти. Кто интересовался, подметили это. Тот, который сряду после первого столкновения с Никоном не переставал и устно и письменно внушать государю, будто бы «его величество» от патриарха «ни во что поставляется», – бывший Казанский протопоп теперь еще раз напомнил об этом царю (12 января 1658 г.). Дело было в церкви, пред богослужением по случаю именин царевны, когда Никон стал облачаться. Царь подошел к Неронову и сказал: «не удаляйся от нас, старец Григорий»! А Григорий в ответ: «доколе тебе, государь, терпеть такому врагу Божию? Смутил он всею русскою землею и твою царскую честь попрал». Старец указывал на патриарха. Государь устыдился и отошел. Очевидно, слова Неронова произвели на слабохарактерного царя свое действие. После этого дело пошло к развязке. 6 июля царь не пригласил Никона на обед, данный в честь прибывшего в Москву грузинского царевича Теймураза, и не дал удовлетворения патриарху за нанесенное при этом оскорбление его посланному; 8 июля, в праздник Казанской иконы Богоматери, не пришел, против обычая, к богослужению, которое совершал патриарх; а 10 июля прислал сказать последнему, что он гневается на него за то, что тот «пишется великим государем», и чтобы впредь, он, патриарх, так не величался. В тот же день Никон решил оставить Москву и скоро удалился в Воскресенский монастырь.

Удаление Никона от дел правления было большим несчастьем и для него самого, и для Церкви. Дело Никона не погибло; начатое им продолжалось и по его «отшествии». Печатный двор все время (1659–1666 г.г.) работал в никоновском направлении. Печатались книги разного содержания, в том числе и богослужебные, причем большею частью повторялись никоновские исправленные издания, – лишь иногда с некоторыми изменениями, то в содержании, то только в тексте. При издании книг, при Никоне не печатавшихся, заботились «еже бы не порушитися чину греческому»; иногда (Часослов 1663 г.), кроме древних греческих, руководились сербскими книгами, а также славянскими – древними и отчасти «печатными». Книги издавались «повелением тишайшего, благословением же митрополитов, архиепископов и епископов». Таким образом как светская, так и духовная власть прямо не отрицала ни нужды исправления наших книг, ни правильности исправленных обрядов, и даже прямо защищала то и другое в особых статьях. Но у п. Никона много было личных врагов. Сам бывший «собинный друг» Никона теперь вел с ним соблазнительную распрю. Он даже подпал под влияние злейших врагов Никона – бояр. И в среде иерархии были лица, питавшие особенное недружелюбие к Никону. В этом крылось весьма печальное последствие для Церкви. Того, чтобы противники церковных исправлений достигли осуществления своих желаний, не случилось, но случилось то, что они, прежде высланные из Москвы, теперь были возвращены, получили свободу для своей деятельности, приобрели себе множество учеников и учениц, и произвели страшные смуты в народе и духовенстве.

По удалении Никона местоблюстительство патриаршего престола было вручено крутицкому митрополиту Питириму. Враг Никона, он был «любим» ревнителям недавней старины, как «державшийся обычая отцы преданнаго». Является к нему Неронов. Питирим любезно принимает посетителя, хотя тот пришел и не вовремя. Неронов открывает Питириму, что будто бы ему было видение Спасителя, повелевшего служить по «древним» Служебникам. Питирим ответил: «верю, отче: может Господь творить преславная». Неронов действует решительнее. Он подает (в 1659 г.) царю челобитную о том, чтобы Никон, как можно скорее, был низложен, а на его место был назначен другой; в феврале следующего (1660) года, действительно, состоялся собор по делу об оставлении Никоном кафедры. Недовольный этим, Неронов снова бьет челом самодержцу, чтобы быть собору для рассуждения уже не о Никоне, а «о исправлении церковном». Неронов при этом настаивал, чтобы не обращаться за советом к восточным патриархам, по указанию которых Никон взялся за свое дело. Очевидно, Неронов, озираясь вокруг, крепко надеялся, что при этом условии возвращение к старым порядкам возможно. В 1664 году Вологодский архиепископ сделал на Неронова донос, причем на допросе выяснилось, что обвиняемый чинит «раскол и раздор», – и однако от делавших допрос митрополитов Неронов не подучил замечания.

По проискам бояр, указом государя был возвращен из ссылки Аввакум. 11 лет не был в Москве протопоп. Теперь его приняли здесь «яко ангела». И царь, и бояре очень рады были ему. Царь позвал к себе и милостиво спросил: «здорово ли, протопоп, живешь»? – «Жив Господь, жива душа моя, царь-государь, отвечал Аввакум: а впредь что Бог изволит». – За царем и все бояре челом да челом протопопу. Ему дали помещение в Кремле и предлагали место в царские духовники, оделяли также деньгами щедрою рукою и разными подарками: «всяк тащил всячиною». Только уговаривали при этом пока «молчать». И Аввакум «потешил»: полгода жил покойно. Но видя, что старое «церковное» не возвращается, «паки заворчал». Он подал царю челобитную, чтобы царь «старое благочестие взыскал», а «новые Служебники отложил, да и все никоновы затейки». Раздалась и устная бранная проповедь бывшего Юрьевского протопопа: ходил к боярину Ртищеву «браниться с отступниками», бывал у царского духовника и прежнего друга своего Илариона архиепископа рязанского, посещал дома знатных бояр, народу проповедовал на улицах и стогнах града. В короткое время проповедник успел «прельстить» многих; даже очень многие совсем не стали и в церкви ходить. Недовольствуясь этим, Аввакум подал царю «моленейцо», в котором рекомендовал своих видных сторонников на свободные тогда епископские кафедры. Само собою разумеется, что этим он чувствительно затронул властей и власти стали «гневаться» на Аввакума. Ссылаясь на то, что Аввакум «церкви запустошил», власти просили царя снова выслать протопопа из Москвы. Протопопа действительно повезли в Пустозерск, но до Пустозерска он не доехал, будучи оставлен жить на Мезени, – конечно, с дозволения царя, который, уступив настояниям «властей», сам поспешил поправить дело – тем, что посоветовал Неронову просить за Аввакума.

Кроме Аввакума, были возвращены из Сибири романоборисоглебский поп Лазарь, известный своим сочинением против новоисправленных книг, и его «способник» подьяк Феодор. Они так дерзко заявили свое «неистовое прекословие», что их потребовалось сослать в Пустозерск. Были в Москве в это время и другие, и очень видные, ревнители «старины», частью из белого духовенства, а больше – монашествующие. Феодор, диакон Благовещенского собора, заслуженно пользовавшийся в обществе репутацией многосведущего человека, сначала служил по исправленным Служебникам: познакомившись с сообщниками Аввакума, он сам убедился и другим стал внушать, что «новопечатные книги неправы». Феоктист, игумен московского Златоустова монастыря, проживал у Неронова в качестве ученика еще в Каменском монастыре. Живя, затем, в Игнатьевой пустыни, Переславле-Залесском, Москве и Вятке, он везде усердно занимался списыванием сочинений, направленных против исправленных книг, получая их от разных лиц – и открыто стоявших за «старину», и сочувствовавших ей, даже от архиереев, и тем не мало послужил расколу. Спиридон, архимандрит Покровского, что за Яузой, монастыря, по происхождению из дворянской фамилии Потемкиных, знавший язык греческий, латинский и польский и слывший вообще за «мужа мудра», известный самому царю, который даже, говорят, предлагал Спиридону новгородскую кафедру, – был столь «великий поборник по старом благочестии», что готов был лучше идти на виселицу, чем «на новые книги»; в защиту старых книг и обрядов он написал несколько слов. Серапион, уставщик Симонова монастыря, сочинял какие-то «хульные писания» на Церковь и вел устные беседы с греком Афанасием, митрополитом иконийским.

Трудно перечислить всех принадлежавших тогда в Москве к аввакумовскому обществу. Без сомнения, оно было велико и состояло из лиц разных сословий. Тут были, между прочим, и люди особого образа жизни. Это – юродивые. Юродство ценилось тогда высоко; пред такими лицами останавливались с благоговением и все уважали их. Естественно, деятельность юродивых на пользу раскола сопровождалась громадным успехом. Имена некоторых юродивых особенно памятны в истории возникновения раскола. Таковы: «блаженный Киприан, многострадальный Феодор и трудник неленостен Афанасий». Так величает их Феоктист. Он даже такой ревнительнице раскола, как боярыня Морозова, этих «странных» внушал почитать «яко ангелы», «вменяя глаголы их», как «смыслящих церкви благое», за «глаголы» самого Бога. Феодор, юрод по обещанию, «крепок подвиг» имел и был известен царю. До встречи с Аввакумом Феодор «еще маленько знал о новизнах» и даже держал у себя Псалтирь «новых печатей». Протопоп открыл глаза юродивому: «подробно рассказал про новые книги». «Он же, Феодор, схватив книгу, тотчас и в печь кинул, да и проклял всю новизну». И с тех пор, до самой смерти, «горячо» ратовал за мнимостарое. На все был способен этот Феодор; сам «богатырь» удивлялся ему и пользовался им в нужных случаях. Раз послал его подать царю челобитную о «старом благочестии», когда тот поедет. Феодор смело подбежал к царской карете; царь и руку протягивал за челобитной, и хотя «в тесноте не достал», но, придя к обедне, велел привести юродивого и принял челобитную прямо из рук его. Феодор поспешил к Аввакуму и «потащил» его в церковь; там «стал пред царем юродством шаловать». Царь осердился и распорядился отсылкой Феодора в Чудов под присмотр. Юродствуя, Феодор зашел в монастыре в хлебню, залез в жаркую печь, в которой только что пеклись хлебы, собирать крохи и ел. Донесли царю; тот велел отпустить Феодора. Очевидно, с такими людьми, как Феодор, ничего нельзя было сделать. Не менее Феодора известен был Москве и самому царю Киприан юродивый. Часто бегал он за царской колесницей и кричал: «добро бы, самодержавный, на древнее благочестие вступити»! Подавал также лично царю аввакумовские челобитные. На улицах, рынках, в местах заключения, везде Киприан «свободно укорял новопреданные догматы», пока не был казнен. Аввакум говорит, что «хорош был и Афанасьюшко» юродивый. «Ревнив был» и этот ученик и сын духовный Аввакума, хотя «Феодора смирнее и в подвиге маленько покороче». И в предсмертные минуты он не переставал «обличать» мнимое «отступление» от православия.

Кроме учеников, в Москве осталось у Аввакума не мало и учениц. Женщина всегда была великой силою в русском расколе. Не даром и пословица очень рано сложилась, что в расколе «что ни – баба, то – толк». Особенно большое значение имела женщина при возникновении раскола. По понятиям того времени, женщина не считалась в отношении мужчины ровной половиною, а полагалась за величину меньшую, за малолетка. Отсюда одному мужчине принадлежали интересы общественности; один он обладал правом жить в обществе, жить общественно. Женщине же оставалась обязанность жить дома, жить семейно, быть человеком исключительно домашним. Зато здесь, в устроении домашней жизни, женщина пользовалась полной свободой; затворница терема была его властною распорядительницею. Как же созидала женщина домашний быт, по какому идеалу? Она обязана была создать из своего дома нечто такое, что по своим уставам напоминало бы чин жизни монастырской. Все наказы и поучения известного «Домостроя» сводятся к одной цели, чтобы сделать домашнюю жизнь непрестанным молением, непрестанным подвигом молчания и аскетического отвержения от всяких мирских удовольствий. Очевидно, область религиозно-нравственная и была единственною областью, в которой женщина, удаленная от жизни общественной, чувствовала себя свободною. В деле веры женщина никем не была стесняема. Она могла в своем доме устроить церковь, а то и целый монастырь, могла осуществлять на себе самой идеал инокини, постницы, подвижницы, пользуясь за все это уважением родных, знакомых и своего мужа. А так как в тот век вся религиозность сводилась к внешней набожности, причем придавалось существенное значение, как наследованной от предков святыне, той форме, обычаям и обрядам, в которой и при которых эта набожность проявилась, то легко понять, что должна была почувствовать русская женщина, когда узнала о церковных исправлениях и изменениях п. Никона. Они коснулись заветной, самой дорогой для неё, святыни. Естественно должен был последовать протест. По условиям положения женщины, он принял характер пассивный, и выразился в безусловном отрицании всякого «новшества». Такую роль женщины хорошо понимал Аввакум, когда говорил: «женский быт одно говори: как в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю». И эту роль он вполне верно ценил не ниже публичной проповеди о расколе.

Весьма видное место в истории возникновения раскола занимают боярыня Федосья Морозова, сестра её княгиня Евдокия Урусова и жена стрелецкого полковника Марья Данилова. Аввакум не даром называл их не только «троицею», но и «тричисленной единицею»; в отстаивании его дела они составляли как бы одну душу. В свою очередь первая из них была душою всего аввакумовского общества. Жена одного из первых бояр при царе Алексее, Морозова в 1662 году сделалась вдовою. Вдова, по понятиям того века, носила в своем положении смысл монахини. Естественно Морозова всецело посвятила себя на служение расколу, как скоро узнала о мнимом «развращении книг и чина церковного». Знатная по отцу и мужу, имевшая в Москве много родных и знакомых, она могла поддерживать учение Аввакума в высшем обществе и находила себе сочувствие в лицах царской фамилии. Как богачка, она оказывала материальную помощь всем нуждающимся. В её хоромах был и приют для всех. Тут жили нищие, убогие, юродивые, в роде Феодора, Киприана и Афанасия, и ели с хозяйкою из одного сосуда. Она держала пятерицу инокинь «изгнанных». Эти лица разносили мысли Морозовой по всей Москве. И сама она, одевшись в рубище, ходила по улицам и стогнам града, по богадельням и темницам, оделяя всех, кому что нужно. Такой благодетельнице легко было склонить простой народ на сторону своих убеждений. Не даром в деятельности Морозовой видели так много «пользы» для своего дела, а потому и поддерживали с нею самые живые сношения такие видные противники Никона, как епископ вятский Александр, муромский архимандрит Антоний, златоустовский игумен Феоктист; сам Аввакум, по возвращении из Сибири, «не выходя» живший в доме Федосьи Прокопьевны, говаривал, обращаясь к ней и сестре её: «вы моей дряхлости жезл и подпора»! А после их смерти восклицал: «забвена буди десница моя, прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну вас»! В отношениях любезности к Морозовой стояла Анна Петровна, влиятельная особа из фамилии Милославских. Она оказывала свое высокое покровительство и Аввакуму, который и на дому у неё часто бывал, и Феоктисту, и Александру вятскому. Исторические памятники сохранили имена многих учениц Аввакума и из других сословий. Особенно важную роль играла некая инокиня Мелания, вероятно, из Белева. Она стояла во главе всех учениц Аввакума, который поэтому называл её «материю», «великою», «начальницею». Сама знаменитая «тричисленная единица» – Морозова, Урусова и Данилова, в их служения церковному раздору, обязаны были руководству именно Меланьи. Какое зло чинили ученицы Аввакума, покровительствуемые Морозовой и начальствуемые Меланией, видно из того, что они свили себе гнездо и образовали целое «стадо» в самом Кремле, в Вознесенском монастыре, у самого средоточия высшей церковной и гражданской власти. Уставщица Елена, по прозванию Хрущева, по выходе новоисправленного Служебника, «приказала» петь и читать в церкви по старому, а как скоро началась служба по новым книгам, оставила церковь и стала у себя в кельи править службу по старому; за ней последовали другие «крылошанки», так что игуменье не под силу было справиться с ними. Но особенно важную оказывала поддержку Аввакуму жена его Настасья. Она всюду сопутствовала протопопу и была ему верная «подружия». Однажды, по поездке в Сибирь, протопоп сказал Марковне, что невзгоды их «будут до самой смерти», и Марковна отвечала: «добро, Петрович!» В другой раз, на обратном пути из Сибири, Аввакум смутился тем, что везде служили по новым книгам. Он не знал, что делать ему: переходить ли к новому церковному порядку или по-прежнему проповедовать о старине? Тут-то и явилась к нему на помощь жена. – «Что, господине, опечалился»? – «Жена, что делать? Зима еретическая на дворе: говорить ли мне, или молчать? – связали вы меня»! – «Что ты, Петрович, говоришь!.. О нас не тужи! Силен Христос и нас не покинут! Поди, поди в церковь, Петрович, – обличай ересь»! – Аввакум за это жене бил челом, да и пошел, как и прежде, «учить» везде и всюду. Что, если бы, в эти минуты раздумья Аввакума, Марковна посоветовала Петровичу оставить дело, чтобы не нажить больших невзгод! Может быть, ни на пути в Москву, ни по прибытии туда – время было самое критическое – тогда не услышали бы проповеди Аввакума и, может быть, тогда история знала бы другого Петровича! Но Марковна не изменяла убеждениям мужа и после, до самой смерти, да и детей воспитала так, как хотелось отцу.

Смелость, с какою действовали раздорники в Москве, воодушевляла их сторонников в других местах. Столица была образцом для провинции. И здесь, как и в Москве, выразителями протеста явились духовные, преимущественно же монашествующие лица, причем также разными способами служили общему делу: кто письменно, кто проповедью, кто приютом и поддержкою других. Александр, епископ вятский – личный враг патр. Никона за перемещение с Коломенской епископии на бедную Вятскую. Он подписался под актами собора 1656 года и однако оставался «отцом отцов» – роздорников. Антоний, архимандрит муромского Спасского монастыря, известен своею челобитною. Имел близкие сношения с Москвой. Никита, суздальский соборный поп, написал громадную челобитную против «новых» книг, особенно Скрижали. Он добился от властей смещения с суздальской кафедры архиепископа Стефана, ставленника Никона, за то, что тот в служении следовал новому порядку. Ефрем Потемкин, постриженик Бизюковского монастыря, дорогобужского уезда, пропагандировал церковный мятеж в дремучих лесах нижегородских пределов. Сергей Салтыков, иеромонах из того же Бизюкова монастыря, настолько славился между своими единомышленниками, что Аввакум советовал царю поставить его в архиерея. Савватий Башмак, старец, написал челобитную в обвинение книжных справщиков. Герасим Фирсов, старец соловецкий, известен «писанием» о «сложении перстов». Епифаний, постриженик соловецкий, приходил с острова Виданского в Москву с «книгою», написанною им в «обличение» новопечатных книг, для подачи её царю. Сюда же принадлежат Аврамий и Иван Курочка, черные попы, строители монастырей в нижегородском уезде: первый – Богородицкого в селе Лыскове, второй – Спасского в селе Мурашкине, и старец Кожеозерского монастыря Боголеп Львов. Все перечисленные лица в деле протеста против церковных исправлений в свое время заявили себя настолько, что стали известны правительству.

Следствием свободной проповеди противников новоисправленных книг и обрядов было то, что церковный раздор в рассматриваемое время достиг громадных размеров. Ни в городах, ни тем более в селах не было двух-трех церквей, в которых служба отправлялась бы одинаково: тут служили по новым книгам, а там по старым; не только из двух или трех иереев, служивших вместе, каждый смотрел в свой Служебник, но и один и тот же иерей одно читал и действовал по новому, другое – по старому; диакон разнился от священника, левый клирос от правого. Народ перестал ходить в церковь, стал чуждаться духовных своих отцов и умирал «без причастия, как скот». Сама власть, от двусмысленного поведения которой и проистекло зло, теперь спохватилась. Так, на желание патр. Никона приехать в Москву царь ответил отказом: «потому что в народе молва многая о разнстве церковной службы и о новопечатных книгах»; царь опасался, как бы не было большего «соблазна». В 1665 году посланные от царя говорили иерусалимскому патриарху Нектарию, что в России «весь церковный чин в несогласии, в церквах служить всяк по своему».