Почему-то я была уверена, что узнав про просьбу дочери, Полуянов как минимум смягчится и хотя бы для меня скажет лживое, но все же приятное «я подумаю». Здесь же безапелляционное, четкое «нет».

– Ты понимаешь, что после этого, она возненавидит тебя?

– Я тебя умоляю. Она меня и так не шибко любит. Хотя, подожди. Давай называть вещи своими именами. Она меня терпеть не может.

– А теперь возненавидит. И меня в придачу, потому что считает, что именно я причина того, что ты больше не хочешь продолжать лечение ее матери.

– На самом деле ты здесь ни при чем. Хоть это, конечно, все абсурдно, но гадалка сказала правду. Я сотни раз вспоминал ее слова. По сути, я держу Дашу на плаву, чтобы утихомирить свою совесть. Вот только я не думал о том каково ей лежать, не говорить, не двигаться. Я решался на это почти три месяца. Гадалка ведь во всем попала, как и у тебя, – Саша тянется за бутылкой и наливает в бокал вино. Осушает его залпом, словно водку. – Тебе женатика, кстати, нагадала.

– Тебе смешно?

– Ну, если ко всему относиться слишком серьезно, можно помереть раньше положенного. В общем, так будет лучше для самой Даши. Может она давно об этом мечтает, но сказать не может.

– Может ты прав, но для Арины это не так. Ты же вспоминаешь слова гадалки. Не помнишь, что она сказала тебе, что нужно налаживать отношения с блондинкой? Это же и есть Арина. Ты осознаешь, что после такого решения она никогда тебя не простит. Сколько ей лет?

– Шестнадцать.

– Давай предположим, что ее мать умирает. Как ты будешь жить с девочкой минимум два года? Ты подумал об этом?

– Она самостоятельная девчонка. И вполне может жить сама.

– Саш, ты дурак? Какой бы самостоятельной она ни была, она ребенок! Она восемь лет живет с тяжело больной матерью, видит все, что не нужно видеть ребенку. Варится в этом одна. А теперь ты в один миг хочешь лишить ее надежды на то, что ее мать выздоровеет. Ты видел ее ногти?

– Открою тебе страшную тайну, Наталь. Мужчины не обращают внимания на маникюр.

– Прекрати, – толкаю его в плечо. – У нее ногти все искусаны до крови. Ей плохо. Очень плохо. Ты же знаток женщин, неужели ничего не видишь?

– Проблема в том, что она не женщина. И мне как и простому смертному надоедает стучаться в закрытые двери с подростком, который меня ненавидит.

– Ты сам взял на себя ответственность восемь лет назад, ну так неси ее до конца.

Я была уверена, что буду злиться от того, что Полуянов смолчал о том, что женат. А по факту, я бешусь из-за жалости к совершенно посторонней для меня девочки. Меня снова накрывает, когда я представляю, что испытывает эта девчонка. Лить при ком-то слезы – это край, но остановиться не могу.

– Ты точно не беременна? Иначе я не знаю, как объяснить этот слезный поток, если не гормонами?

– Да иди ты, – тянусь в ответ за бутылкой и наливаю себе бокал вина. Точно так же хочу осушить его, но Полуянов забирает его у меня, как только я подношу бокал ко рту.

– Давай повременим. Может, тебе уже нельзя?

– Я не беременна. И вообще, хватит уже испытывать судьбу.

– Ну, тебе же пацана нагадали, кто-то же его должен сделать? – в ситуации, когда я реву, этот гад усмехается. Ему весело! Полуянов подносит руку к моей щеке и вытирает тыльной стороной ладони мои предательские слезы. И тут меня осеняет. Может быть Арина права и я смогу оказать на него влияние? – Ой, по взгляду вижу, сейчас будет какая-то манипуляция, – гад!

– Поговори с ней. Скажи, что будешь продолжать лечение. По крайней мере в этот раз. Впереди новый год. Вот оно самое лучшее время для того, чтобы наладить контакт. Позови ее сюда на новый год.

– Предположим, я поведусь на твои просьбы. А ты всерьез думаешь, что она захочет праздновать новый год со мной?

– А ты поставь ультиматум. Или она проводит половину времени с тобой, или ты не продолжаешь лечение ее матери.

– Слушай, Наталь, ты долбанулась? Обычно люди против чужих детей.

– Мне совесть не позволит нормально жить, зная, что она там дальше продолжает есть свои ногти до крови. Одна. Ну ты же умный. Можно ведь всегда схитрить. Просто промолчи в следующий раз про лечение и не продолжай его, но она не должна об этом знать. У тебя будет время наладить с ней контакт, прежде, чем ее мать умрет. И можешь не платить мне зарплату, учитывая дорогостоящее лечение.

– Ну, раз не надо тебе платить, то, конечно, я на все согласен, – не скрывая усмешки выдает Полуянов.

– Ну, Саша. Знаешь, я никогда ничего не просила у мужиков. Ты первый между прочим.

– Какая честь. Я очень сильно рад.

– Пока ты не согласишься, я…я…

– Даже не успела ничего придумать?

– Ну, пожалуйста.

– Я подумаю.

– Нет. Так не пойдет.

Встаю с места, но Саша тут же тянет меня за руку. В итоге я оказываюсь у него на ногах.

– Ты понимаешь, что общение с подростком само по себе тот еще звездец?

– Понимаю.

– А общение с подростком типа Арины – тройной звездец.

– Понимаю.

– Вот какого хера я ведусь на все это?

– Может быть потому что ты в меня по уши втрескался?

Полуянов с шумом выдыхает и переводит взгляд с моего зареванного лица на стол.

– По какому случаю столько еды?

– Рождество.

– Какая прелесть. Когда женщина по доброй воле, а не из-за обязательств готовит для мужчины еду, это означает, что она по уши в него втрескалась. А тут не пюре с сосиской, а пироги. Ай да, Наталья.

– Что я дура что ли печь пироги сама?

– Заказала в доставке?

– Конечно. Так что никакого по уши втрескалась – нет.

– Значит, я ошибся.

– Со всеми бывает.

Полуянов берет кусок пирога и отправляет его в рот. Ест так смачно, что у самой текут слюни. В какой-то момент, я слышу очень странный звук. Примерно такой, когда ломаешь зуб. Хозяюшка, блин! Саша достает изо рта…нет, не сломанный зуб. А кольцо. Господи…

– Кольцо. Твое, кстати. Ты его носишь на безымянном пальце левой руки. Я даже знаю как оно тут оказалось. Ты любишь его снимать и постоянно мотаешь его в руке. Домоталась, Наталья Евгеньевна. Так женщины мне еще не делали предложения. Ну раз такие дела, я согласен.

– Да иди ты, дурак.