Там, где Солнце становится всего лишь еще одной звездой, обитают дикие Хольг, там, где солнце чуть ярче других звезд – находится Мирраер, за ним – пояс Радор, чуть ближе купается в живительном свете благословенный Инсонельм, еще ближе, но уже испытывая на себе жар нашего жестокого светила – Альрат и Желтая земля, но совсем близко к солнцу, там где оно становится огненным гигантом, превращающим поверхность в стекло, находятся Пустые миры. Их два, планеты-близнецы, пытающиеся догнать друг друга на одной орбите. Они не вращаются вокруг своей оси, на одной их стороне стоит ледяной холод, на другой – жар, в котором не может существовать ничто живое. Тонкую полосу сумерек терзает вечный хаос жестоких ураганов. Формально Пустые миры принадлежат Альрату, хотя никто никогда не оспаривал этого, и никому даже не приходило в голову за них воевать. Первые Великие Цари, первые бессмертные, получившие свой дар от Та-Нечер, устраивали здесь свои могилы. На темной стороне Пустых миров в вечном холоде их тела до сих пор нетленны в огромных строениях, похожих на зиккураты Некалпа. Говорят, что их можно увидеть даже с Альрата в сильный телескоп, и что расчет был на то, что каждый, кто пролетает мимо Пустых миров, должен поразиться мощью и могуществом Великих Царей Альрата. Но одна эпоха сменила другую, и строительство таких вот бесполезных сооружений кануло в вечность. Великих Царей стали хоронить на Желтой земле – и ближе, и дешевле. Но это не значит, что Пустые миры забросили окончательно. Во-первых, в их сумеречной зоне все еще оставались заупокойные храмы Великих Царей, хотя их сознания и перенесли в Аним. Ну, а во-вторых, разве можно придумать лучшее место для того, чтобы создать тюрьму? Небольшую, тайную, так сказать, для узкого круга избранных лиц. В тюрьме всего пять камер. Они высечены прямо в скале. В камерах нет окон, только двери, которые никогда не открывают, потому что вода и еда поступают через узкую шахту. Можно изловчиться и сбежать через нее, но тогда ты окажешься на поверхности, во власти ветров, холода и жара. Ветер, кстати, это совершенно отдельная история. Здесь он заменяет вид из окна и общество. Сначала он раздражает, потому что ты постоянно его слышишь, потом ты перестаешь его замечать, он становится для тебя таким же неизбежным звуком, как стук сердца. А потом он вдруг обретает голос. Сначала этот голос как будто бы твой собственный, вроде как твои мысли, звучащие в голове. В какой-то момент все меняется, и ветер начинает разговаривать с тобой чужими голосами. Конечно же, со мной он говорит голосом Канитар, и мне даже удается поверить в то, что это на самом деле она – она же шесемт, она же воскресла благодаря Та-Нечер. Почему бы ей не говорить со мной при помощи ветра Пустых миров? Иногда я понимаю, что все это – всего лишь иллюзия, что я до конца своих дней заточен в полумраке этого каменного мешка, что даже если я здесь умру, то вряд ли кто-то будет меня хоронить. Никто не придет ко мне. Никогда. Дверь в эту камеру если и откроется, то меня к тому времени уже давно не будет в живых. В такие моменты мне становится любопытно, что увидит этот загадочный посетитель. Скрюченное высохшее тело на полу? Или к тому времени тело уже обратится в прах? Что он подумает? Что перед ним несчастный, который попал в ловушку и не смог выбраться? Или преступник, приговоренный к страшной каре? Когда Канитар перестает со мной разговаривать, я забиваюсь в угол, обхватываю голову руками и вою как животное, чтобы заглушить тишину в моей голове, чтобы не вспоминать ее мертвое тело, чтобы не вспоминать снова и снова то, как она умерла, а потом умерла еще раз. Рано или поздно она возвращается ко мне. И снова я слышу ее голос, она успокаивает меня. Не будь этого голоса… Не знаю, во что бы я уже превратился.

Однажды происходит то, что не должно было произойти никогда. Дверь в мою камеру открывается. Вообще-то, мне это не раз чудилось. Единственное отличие от галлюцинации состоит в том, что свет уж слишком сильно ранит глаза. Но дверь быстро закрывают, и все возвращается к привычной тьме. Хотя я уже с трудом помню, чем тьма отличается от света. Я могу разглядеть моего посетителя. На галлюцинацию он не похож, по крайней мере за все это время у меня таких не было. Он молод, даже хорош собой, высокий, статный, черты лица резкие, глаза горят… В нем есть то, что называют куражом. Когда-то во мне тоже это было. Наверное. Если я правильно помню, что было до того, как я попал во тьму.

– Ты знаешь, кто он такой? – спрашивает меня ветер голосом Канитар.

Да, наверное, знаю, но почему-то не хочу об этом вспоминать.

– Вспомни, – настаивает она.

Не хочу.

– Вспомни!

Я никогда не мог ей отказать. Конечно же, я вспоминаю. Не то, чтобы я видел его точно таким – это ведь невозможно, но учитывая мои смутные прикидки о том, сколько времени я здесь нахожусь, то да – это вполне может быть он. Я показываю на него пальцем и смеюсь. Он этого не видит, потому что в отличие от меня он не может видеть в темноте. Но мой смех слышит.

– Я не думал, что ты все еще жив, – говорит он.

Голос как у Вейта, но… Ну почти, как у Вейта, но немного другой.

– А я жив, – отвечаю я.

– Не груби, – замечает Канитар.

А то что? Он посадит меня в тюрьму?

– Удивительно, что ты тоже жив, – протягиваю я.

И тут уже очередь Таала Ламита смеяться. Смех как у Алетры, и это хорошо, потому что Вейт Ритал смеялся просто отвратительно.

– Чувство юмора не изменяет тебе, Великий Архитектор.

Великий Архитектор? Кто это?

– Это ты, – подсказывает Канитар.

Ну да.

– Ты ведь выпустишь меня отсюда, так? – спрашиваю я.

– Не через дверь, – Таал Ламит качает головой.

А я и не хочу выходить через дверь. Другой вариант меня устраивает больше.

– Не делай этого, – предупреждает Канитар.

– Отстань, – огрызаюсь я, а Таалу говорю. – Просто брось здесь.

Кинжал с металлическим лязгом падает на пол. Уже много лет я не слышал звука, приятнее этого.

– Мне надоело тебя слышать, я хочу увидеть тебя, – замечаю я Канитар.

Она молчит. Наверное, она молчит потому, что она всего лишь ветер Пустых миров, и ей нечего мне сказать, когда я не знаю, что именно она хочет мне сказать.

– Не то, чтобы мне было интересно, почему ты это делаешь, но если ты хочешь, то можешь сказать, – это я уже говорю Великому Царю Таалу Ламиту.

– Ну, я не могу тебя выпустить, но не очень понимаю, за что ты заслужил такое наказание.

– О! – я прислоняюсь спиной к стене и закидываю ногу на ногу. – Это очень просто. Я не люблю Миртес.

Кинжал уже у меня в руке, я провожу пальцем по его лезвию. Острое. Это хорошо.

– Ты подожди, – говорю я, – не уходи пока.

– Зачем ты его останавливаешь? – спрашивает Канитар.

– Увидишь.

Я провожу кинжалом по ладони, чувствую горячую кровь, вытекающую из пореза. Я обмакиваю палец в собственную кровь и рисую прямо на каменном полу. Это первое, что я рисую за многие годы. Всего несколько движений, несколько линий, но в результате я уверен так, как не был уверен никогда.

– Готово, – говорю я. – Можешь открыть дверь и посмотреть.

Я закрываю глаза. Свет обжигает их даже сквозь веки. Я знаю, что он стоит рядом со мной и смотрит на то, что я нарисовал. Я улыбаюсь.

– Красный сокол. Твоя эмблема. Правь, Таал Ламит, Сентек тебя благословляет.

А потом дверь закрывается, и я снова возвращаюсь во тьму. Ненадолго. Через несколько минут мы снова встретимся с Канитар. И на этот раз не расстанемся уже никогда.