Той ночью нас почти пинками подняли с кроватей, загнали в гробницу, кто в чем был, и запретили из нее выходить, пока все залы не будут закончены. Нам дали всего семь дней. Если через три дня половина оставшейся работы не будет сделана, нас расстреляют и приведут более сговорчивых мастеров.

Вейт Ритал подложил мне еще одну свинью – так некстати помер, никого не предупредив.

– Урод, – сообщаю я его очередному изображению, которое как раз заканчиваю.

Я уже использую обычные краски, а не те, которые содержат перемолотый жард, потому что времени на их приготовление у меня нет. У меня вообще нет времени. Я не знаю, какие усилия мне нужно приложить, чтобы даже за семь дней закончить Зал Почтения. Хорошо хоть, что я не единственный художник, и остальные залы отдали другим. С последним залом, Залом Вознесения, у нас проблема – его еще только начали вырубать в скале. Семь дней… Два уже прошло. Я закуриваю очередную аваго, хотя голова уже трещит. Я почти не сплю, так, проваливаюсь в забытье на несколько минут, а потом работаю дальше. На спине кровавые следы от настила, руку сводит, пальцы дрожат, и мазки кисти получаются неровными и размашистыми. Но потолок я уже почти закончил. Потом будут четыре стены. Там дело пойдет проще, можно пустить у пола и потолка широкий орнамент, а расписывать только середину, возьму старый стиль, рисовать буду без набросков, а по живому, даже не исправляя, если что-то получится не так. У меня на это всего четыре дня, последний день мы все оставляем для Зала Вознесения, десять художников будут расписывать его одновременно без единого плана. Представляю, какая чушь собачья из всего этого получится.

Через три часа я заканчиваю потолок и наконец-то спускаюсь. Ноги меня не держат, что не слишком хорошо, потому что остаток времени мне предстоит провести стоя. Напиться, упасть замертво и заснуть… Я начинаю геометрический орнамент, простой и не слишком Царский. Дело идет быстро, потому что рисунок примитивный, хоть малярной кистью шпарь. Надо бы это поручить какому-нибудь подмастерью, да только где его возьмешь… Отчего же ты так удачно помер, Вейт? Неужто дорогая Миртес до тебя все-таки добралась? Или ты упал с лестницы и свернул себе шею? Или подавился рыбной костью? Или подцепил простуду, и тебя недостаточно хорошо лечили? Нам никто не сказал, что случилось. «Царь умер, на Альрате траур, а теперь идите и доделывайте гробницу, и чтобы к похоронам от нее глаз было не оторвать». Если я когда-нибудь вернусь на Альрат, то обязательно загляну к Великому Богу Вейту Риталу и расскажу, чего мне стоило его последнее пристанище. Раздается оглушительный грохот, из соседнего Зала Вознесения, того самого, который еще предстоит доделать, в Зал Почтения врывается ураган каменной пыли. Эта пыль тут же липнет к еще не высохшей краске, покрывая ее бледно-желтой пленкой. Плохо. Придется перекрашивать. Это вызывает у меня такое раздражение, что я почти не замечаю, что вслед за грохотом наступает гробовая тишина, оглушительная после бесконечного рева камнедробилок и отбойных молотков. Пыль оседает, я стираю ее с лица и наконец-то могу разглядеть, что вход в Зал Вознесения завален камнями. Я в нерешительности смотрю на эти куски скалы. Сколько человек было внутри? Двадцать, а может и больше. Камнетесы, штукатуры, подсобные рабочие… Я знаю здесь каждого.

– Эй! – кричу я, и мой голос отражается от сводов гробницы.

Мне никто не отвечает. В зал вбегают люди, о чем-то говорят, размахивают руками, спорят, а я перестаю смотреть на камни и обреченно разглядываю кусок стены, который мне придется перекрашивать.

Завал решают не разбирать, но залов в гробнице должно быть пять, по-другому и быть не может, поэтому Зал Почтения разделяют на две части, для чего посередине возводят стену. Расписанный потолок не трогают, поэтому именно в Зале Вознесения оказывается та часть, которую я рисовал красками из жарда. Пусть «небо» над телом Великого Царя искрится и сияет. Я продолжаю рисовать свой орнамент, не сильно беспокоясь о качестве. За день я заканчиваю и верхнюю, и нижнюю часть того, что теперь осталось от Зала Почтения. Потом начинаю середину, в которую мне каким-то образом нужно утрамбовать всех Великих Царей Альрата, которым Вейт Ритал выказывает почтение. Припоминая покойного Великого Царя Бетхара Сефриса, которому так и выказывает почтение Благословенный Морн, я беру за образец искусство того времени и просто рисую огромную фигуру Вейта, а перед ним целый ряд одинаковых фигур, похожих не на людей, а на вырезанных из бумаги кукол с неестественно поднятыми руками. Знай себе рисуй одно и то же, да не забывай имена подписывать красивыми буквами. Вейт мне удается на славу, настоящий Царь, устрашающий, величественный. Я рисую вокруг него атрибуты власти – два Царских скипетра, даже булаву ему пририсовываю, чтобы покойный выглядел воином. Всего-то четыре года правил, а посмотреть на эти стены, так все сорок и очень насыщенных событиями.

Я только-только заканчиваю Вейта и приступаю к веренице одинаковых Царей, когда слышу крики. Сначала мне кажется, что это просто галлюцинация от слишком большого количества аваго и слишком долгого времени без сна, но их слышу не только я. Они раздаются из заваленного Зала Вознесения. Там еще остались люди. Живые люди. Вероятно, они разбирали завал со своей стороны и наткнулись, наконец, на стену, которой загородили проем. Никто не будет ломать эту стену, потому что гробницу необходимо закончить в срок. Никто не будет помогать этим людям, потому что через три с половиной дня Великий Царь Вейт Ритал будет похоронен в этой гробнице, и нет такой силы, которая могла бы этому помешать. Что б ты ожил, Вейт, а потом сдох еще раз, но так мучительно, как не умирал ни один человек. Мы продолжаем работать под эти крики. Один из мастеров, укладывающих мозаику на полу, не выдерживает, бежит, пытается выбраться наверх, прочь из этого подземного ада, пропитанного потом, смрадом и криками умирающих людей. Его убивают. Мы остаемся. На следующий день крики уже не такие громкие, еще через день из-за стены и вовсе доносится одинокий то ли вой, то ли стон. Потом пропадает и он. Мне поручено разрисовать стену, за которой остались эти мертвецы. Я рисую на ней огромное дерево – Древо благоденствия, которое должно раскинуть свои ветви над гробом Великого Царя. Я знаю имена тех, кто остался за стеной, я вплетаю каждое из этих имен в кору дерева, в прожилки на листьях, они написаны на причудливых плодах этого древа, хотя неискушенному наблюдателю покажется, что это просто игра света. Другие художники это замечают, но никто не говорит ни слова. А на полу тем временем возникает витиеватый узор, линии которого сплетаются в ритуальную формулу поминовения умерших. Только умерший здесь не один, как это было бы уместно в гробнице Великого Царя. Нет, умерших много, и как будто бы случайно завиток изменяет значение слова, и делает из единственного числа множественное. Каждый из нас мог оказаться за этой стеной, мы все это знаем, просто нам повезло, а им – нет. Каждому из нас хотелось бы, чтобы если уж нас не захотели спасать, так хотя бы удостоили посмертными почестями. С потолка на нас презрительно смотрят Вейт Ритал, Лаир Тарт, Ракс Гриал, Хмас и Армас.

Мы заканчиваем всего за несколько часов до похоронной церемонии. Нас выгоняют из гробницы, наружу, на свет. Даже не знаю, на кого мы все похожи: грязные, худые, бледные, воняющие собственными выделениями. Мы щурим глаза от солнца, пытаясь закрыться от него трясущимися израненными руками. День. Оказывается, сейчас день, хотя целую неделю такие понятия, как день и ночь, для нас не существовали. Мы разбредаемся по своим палаткам. Я даже нахожу в себе силы помыться, долго стираю с себя каменную пыль, краску и въевшуюся грязь. Когда наконец-то отмываюсь, то даже в одежде чувствую себя голым, как будто грязь была защитным панцирем. Палатка внутри кажется мне непривычно светлой, кровать непривычно мягкой, хотя это и не кровать даже, а просто матрас, брошенный на застеленный фанерой пол. Подушка представляется мне чем-то совершенно странным, неприличной роскошью. Я вытягиваюсь на кровати, закрываю глаза, несколько раз глубоко вдыхаю, пробуя на вкус воздух, который не наполнен смрадом и едкой краской. Я закрываю глаза и мгновенно засыпаю.

Я не могу понять, что именно меня будит. Но я чувствую себя бодрым, лениво потягиваюсь, улыбаюсь. Интересно, сколько я проспал? Сутки? Двое? Трое? Да какая разница, если бы я кому-то понадобился, то меня бы разбудили. Я открываю глаза и вижу склонившееся надо мной лицо. Сон? Точно сон, я все еще сплю. Не может она здесь быть. Но я достаточно быстро соображаю, что еще как может, и было бы очень странно, если бы ее здесь не было.

– Доброе утро, – улыбается она.

– Привет, – я сажусь на кровати. – Располагайся… – я обвожу жестом свою палатку.

Миртес смеется. На ней темный плащ с капюшоном, волосы собраны на затылке, она нисколько не изменилась за те два с лишним года, что мы с ней не виделись. Может, на ее внешности и остался отпечаток фокусов Вейта с наследником, да только его ранняя смерть опять вернула все на свои места. Она смотрит на меня, наклонив голову, улыбается. Мне всегда нравилась такая ее улыбка – настоящая, искренняя, а не светская и ядовитая улыбка Великой Царицы.

– Какими судьбами? – спрашиваю я.

– Ты, наверное, не слышал, но мой муж недавно умер, пришлось хоронить.

Ну уж об этом я знаю.

– Что-то такое говорили, – отвечаю я.

Будет ли Миртес интересно узнать, что через стену от Вейта Ритала лежит двадцать одно тело никому не известных мастеров, которые работали над его гробницей? Вряд ли. На нее такое не произведет впечатления. Я снова слышу этот последний отчаянный стон, который доносился из-за проклятой стены. Будь ты проклят, Вейт Ритал, пусть наступит день, когда твое сознание уничтожат, и все, что от тебя останется – это скелет в гробу, такой же безликий, как скелеты тех, кто невольно стал твоими спутниками в вечности.

– Неплохо ты устроился… – Миртес обводит взглядом палатку.

– По мере возможностей, хотя здесь их немного.

Зачем ты пришла? Нет, спасибо тебе, конечно, за могилу моей матери, спасибо за Сентала и Махена, уверен, ты принимала участие в их судьбе, но здесь-то ты зачем? Два года ты не проявляла к моей судьбе никакого видимого интереса, не отвечала на мои письма, не пыталась как-то повлиять на мое положение. Ты ведь даже не знаешь, что меня заперли на неделю в гробнице Вейта, и у меня были все шансы не выйти оттуда живым. Если бы ты хотела вернуть меня на Альрат, то могла бы просто приказать это сделать, нет никакой необходимости пробираться тайком в поселок строителей.

– Я очень рад тебя видеть, Миртес, но здесь не совсем то место, где подобает находиться Великой Царице, даже если она стала Царицей-Вдовой.

Она наклоняется ко мне, проводит пальцами по моему лицу, ее глаза близко-близко, их зеленый цвет темнеет, приобретает другой оттенок. Она резко подается вперед и впивается своими губами в мои. Не поцелуй, а укус. Да, Миртес, страсти в тебе столько, что ты дашь фору всем жрицам любви Ландера вместе взятым. Она прижимается ко мне, обнимает меня, я даже не успеваю понять, каким образом она снимает с меня рубашку, расстегивает брюки. Во всем этом для меня нет ничего неожиданного. Она влюблена в меня лет с четырнадцати, иногда ее намеки были даже слишком прозрачными, но я ловко отшучивался, и, в конце концов, между нами установились негласные правила: мы заигрывали друг с другом, но как старые друзья, а не как те, кто сможет когда-нибудь стать любовниками. Я не хотел быть любовником Царицы, хотя весь Альрат и так считал меня им. Но я им не был. До сегодняшнего дня. А сейчас… Миртес не красавица, она никогда мне не нравилась, и уж тем более, я никогда не был в нее влюблен, но это уже не имеет значения. Теперь все иначе – появилось кое-что более важное, чем мои желания и пристрастия. Я отвечаю на ее поцелуй. В конце концов, у меня два года не было женщины. Нечего привередничать, Сентек, сойдет и Миртес.

В последний раз я иду по пустыне, нахожу свои тайные ориентиры, в последний раз откапываю в песке крышку люка и спускаюсь в маленькую гробницу, которая была забыта веками и будет забыта еще века. Здесь еще очень много работы – нужно укрепить стены, привести в порядок коридор, законсервировать последние фрески, чтобы их краски сохранили свою яркость. Увы, все это я уже не успею сделать. Я и так сделал немало. Я включаю свет, и стены вспыхивают искрами жарда. Десятки раз на меня смотрит Эсвель, мой единственный друг на Желтой земле. Долгие минуты я наслаждаюсь этим зрелищем, а потом осторожно начинаю разбирать свою систему освещения. Не нужно оставлять это так – это не мастерская, а склеп. Я выношу в коридор лампы, железные листы, которые я с таким старанием полировал, аккуратно складываю все, хотя этот хлам никогда никому не пригодится. Я возвращаюсь обратно в погребальную камеру, вожу по стенам фонарем, натыкаюсь на гроб. Его нужно передвинуть на середину, потому что ему положено стоять там, а не у стены. Я осторожно делаю это, стараясь не разрушить хрупкие доски. Ну вот и все, Эсвель, я сделал для тебя все, что мог. Я собрал твои кости, положил их в твой гроб, восстановил твою жизнь на стенах… В самом начале я хотел оставить здесь и свою подпись, но сейчас это кажется мне чуть ли не богохульством. Я всего лишь вернул то, что было – не я это создавал. Я уже переступаю неровный край проема, когда-то пробитый грабителями, когда что-то заставляет меня обернуться. Я снова натыкаюсь взглядом на гроб, повинуясь странному порыву, подхожу и поднимаю его крышку. Внутри пожелтевшие от времени кости и тот самый череп, который когда-то так меня заворожил. В свете моего фонаря что-то блестит. Это кольцо Эсвеля, которое я положил ему в гроб, единственное, что осталось из его погребального убранства.

– Разрешишь мне его взять? – обращаюсь я к черепу.

Уж не знаю, как, но мне кажется, что он мне разрешает. Может быть, он наблюдает за мной из загробного мира, а, может, мне просто хочется думать, что он дает мне разрешение. Я наклоняюсь, беру кольцо и надеваю его на безымянный палец правой руки. Я никогда не носил колец, да и с чего бы мне их носить? Откуда у сына плотника деньги на кольца? Старое золото, источенное песком и временем, тускло блестит.

– Прощай, – говорю я.

И больше не говорю ничего, потому что больше ничего и не нужно. Я покидаю камеру, коридор, поднимаюсь по лестнице, закрываю люк и засыпаю его песком. Поднимается ветер, свистит, проходя между дюнами, и я вдруг ясно слышу слово. Та-Нечер. Та-Нечер.

– Та-Нечер, – говорит она и касается моей щеки окровавленной рукой.

На следующее утро я улетаю с Желтой земли на корабле Великой Царицы-Регента. Она приказывает сделать несколько витков по орбите, чтобы насладиться видом Альрата из космоса. Вот уж на что я насмотрелся до тошноты, так это на Альрат. Все внимание Миртес сосредоточено не на Альрате, а на мне. В перерывах между постельными упражнениями мы разговариваем, она болтает без умолку, рассказывая мне все дворцовые сплетни, которые я пропустил. О том, как умер Вейт, она не говорит, хотя я и спрашиваю об этом несколько раз. Миртес ловко переводит тему на рассказ о чьем-нибудь светском позоре или громком романе. Для меня это все звучит как идиотизм после того, что я испытал на Желтой земле. Но деваться мне некуда, приходится слушать. Я спрашиваю про Морна – она только пожимает плечами, мол все у него нормально, спрашиваю про Алетру – она вздыхает и отвечает, что девушка не виновата в том, что Вейт выбрал именно ее. Невиданное благородство для Миртес.

– А Таал Ламит? – не выдерживаю я.

– А что Таал Ламит? – Миртес делает глоток вина.

Вино у нас есть всегда. Все это время мы полупьяные.

– Что ты будешь делать дальше?

– В смысле? – чуть резковато спрашивает Миртес.

Да какие уж тут смыслы?

– Ты же не сможешь быть Регентом вечно. Он вырастет, захочет править сам, а ты в лучшем случае будешь сидеть в своем крыле дворца и устраивать скучные приемы. Не в твоем стиле, – я подношу свой бокал к ее губам, она делает глоток.

– Поживем – увидим, – отвечает Миртес, и тут же меняет тему. – Ты давно меня не рисовал.

Я пожимаю плечами.

– Возможности не было.

– Сейчас есть.

– Это долго, – у меня нет никакого желания ее рисовать. – Я тебя измучаю.

Она смеется, встает – обнаженное тело в искусственном свете. Свет неудачный, холодный, льется с потолка и обрисовывает все ее несовершенства: неровности бедер, складки на спине, не слишком упругую грудь. Миртес никогда не считала нужным следить за фигурой. Она откуда-то достает альбом и футляр с карандашами. Удивительно, но все это мои вещи, которые я использовал когда-то.

– Ты это сохранила? – удивляюсь я, перелистываю альбом и останавливаюсь на рисунке проститутки, который сделал в свою последнюю вольную ночь в Ландере.

– Это нельзя было не сохранить, – Миртес качает головой. – Ты гениален.

Да, я гениален.

– Нарисуй меня, я готова помучаться, чтобы украсить твою коллекцию.

Я снова смотрю на нее. Интересно, что будет, если я ей откажу? Конечно же, отправлюсь обратно на Желтую землю, только рисовать до конца своих дней я уже буду не на стенах гробницы Вейта Ритала, а в гробнице Таала Ламита, а потом следующего Царя, а потом следующего. И так пока не сдохну от жары.

– Как пожелает моя Царица.

Я встаю, а она ложится на кровать. Естественно, принимая во внимание новый поворот в наших отношениях, Миртес хочет, чтобы я рисовал ее голой.

Великая Царица-Вдова отправляется во дворец, а меня, ее покорного слугу, встречает целая делегация. Вероятно, Миртес отправила Морну сообщение. Морн за время нашей разлуки стал неприлично жирным. Он бледный и измученный, но на его лице такая широкая улыбка, что невозможно не заразиться этим его благодушием. Он бросается ко мне и сжимает в объятьях так крепко, что у меня трещат кости.

– Боги Анима! Сентек…

Как злиться на этого дурака? Он так счастлив, как будто сам сидел на Желтой земле и наконец-то попал обратно на Альрат. Я хлопаю его по спине.

– Держи себя в руках, – добродушно говорю я.

– Не думал, что еще когда-нибудь тебя увижу…

Да я и сам не думал. Я отталкиваю его и смотрю на остальных. Два моих брата: Сентал и Махен. Первому – восемнадцать, второму – пятнадцать. Оба вытянулись, а Махен даже каким-то образом оказался выше меня. Сентал ежится под моим взглядом, Махен улыбается даже шире, чем Морн, хотя я не думал, что это может быть физически возможно.

– Ну и как дела? – спрашиваю я Сентала, намекая на то, что я в курсе всех его подвигов.

– Нормально, – бурчит он.

Я даже с нескольких метров чувствую, как от него несет остатками вчерашних возлияний. Впрочем, от меня, кажется, тоже. Я достаю из кармана аваго и закуриваю. Морн морщится.

– Что это за дрянь? – спрашивает он.

– Табак Желтой земли, – отвечаю я.

Отец не пришел. И я к нему не пойду – не охота выслушивать все, что он обо мне думает. Потом спрошу у Махена, как у отца дела, Сентала-то это теперь вряд ли интересует.

Несколько часов спустя Махен отправляется учить уроки, Сентал туда же, но после хорошего пинка под зад в моем исполнении, а мы с Морном идем праздновать мое возвращение. У меня, естественно, денег нет – да и откуда бы им взяться – и банкет оплачивает Благословенный жрец, который, судя по всему, получил неплохую прибавку к жалованию. Мы рассудительно избегаем общих залов и занимаем отдельную комнату, куда нам с завидной периодичностью приносят еду и выпивку. Я заказываю все блюда сразу и наслаждаюсь почти забытым вкусом нормальной еды. Морн только пьет, и его улыбка становится все шире, а потом вдруг начинает сползать с лица. Зная Морна, причина этого может быть только одна.

– Что на этот раз? – спрашиваю я.

Я уже почти забыл, что решение проблем Благословенного Морна является неотъемлемой частью моего существования на Альрате.

– Миртес…

А кто же еще? Морн наклоняется ко мне и очень тихо шепчет.

– Она заставила меня убить Вейта.

Я поднимаю голову. Она заставила Морна убить Великого Царя? Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Ну надо же…

– Ну и что? – спрашиваю я.

Морн удивленно смотрит на меня.

– Как «ну и что»?

– Тебя совесть что ли теперь мучает?

Это я сказал зря – совесть у Морна размером с порядочный астероид пояса Радор. Конечно, она его мучает.

– Сентек, это не ерунда какая-то. Она ведь и меня теперь убить может, чтобы никто не узнал.

Удивительно, что она не сделала этого до сих пор. Она может убить и Морна, и меня, и любого на Альрате, Инсонельме и Мирраере. Миртес – Великая Царица, а теперь еще и Регент. Она правит Альратом. И она полжизни в меня влюблена, а теперь наконец-то получила то, что хотела. Пожалуй, у меня гораздо больше поводов для беспокойства, чем у Морна. Рассказать ему? А что тут, собственно, рассказывать? Стал бы я рассказывать об этом Сенталу? Нет. А Морн для меня всегда был чем-то вроде младшего брата, хоть мы с ним и ровесники. С минуту я молчу.

– Используй то, что тебе дают. Используй это в своих интересах.

– Что «это»? – как попугай переспрашивает Морн.

– То, что ты сделал, – я пожимаю плечами. – Пользуйся возможностью.

– Ты предлагаешь мне ее шантажировать?

– Храни тебя Боги! – я смеюсь. – Не вздумай даже! Просто попроси награду. О чем ты мечтал? Стать Верховным жрецом Анима? Жениться на Алетре? Ну так намекни Великой Царице о своих желаниях, ты хорошо ей послужил, а Миртес всегда платила по счетам. Она исполнит твои мечты. И не такую уж высокую цену ты за них заплатил.

Лицо Морна вытягивается.

– Раньше ты бы так никогда не сказал.

– Раньше было раньше, а теперь – это теперь.

Больше мы этой темы не касаемся, просто пьем. А когда мы выходим из кабака, меня ждет Царский экипаж. Морн уже ничего не соображает, чтобы удивляться, а я так и вовсе воспринимаю это, как нечто само собой разумеющееся. Передо мной открывают дверь как перед каким-нибудь аристократом, я сажусь, и экипаж отрывается от земли. Мимо проносятся огни ночного Ландера. Я знаю здесь каждое здание, я замечаю фигуры людей – ночных гуляк и искателей приключений. Я понимаю, что завидую им, их свободе. Я смотрю на золото внутри экипажа, на дорогую кожу, которой обито сиденье, и меня вдруг охватывает отвращение к себе, нестерпимое, гадкое, оно разрывает меня изнутри.

– Останови! – я стучу по перегородке.

Экипаж останавливается. Я открываю дверь, и меня рвет прямо на мостовую. Ночь. Сейчас в Ландере весна, ее запах кружит голову и пьянит не хуже вина. Но не меня, нет, только не меня. Я опираюсь на дверь и смотрю по сторонам как затравленный зверь. Двери, горящие окна, смех, кураж, запах, запах, запах… Я поднимаю голову и вижу проклятую луну нашего мира – ту самую Желтую землю. Как я там сказал Морну? Раньше было раньше, а теперь – это теперь. Мое «теперь» – это роскошный экипаж, рисунок голой Царицы и ее постель, в которую я неизменно попаду еще не раз, даже если мне этого не захочется. Я усмехаюсь. Я прикладываю руку ко рту, и губы касаются холодного древнего металла. Я отнимаю руку и смотрю на кольцо у себя на пальце. На нем выгравировано имя. «Эсвель. Странник».

Та-Нечер.

Я сажусь в экипаж.

– Поехали, – сквозь зубы говорю я.