Мы помним.

Но это было не так, как нам обещали. Приключения так и не наступили, и многие поколения мы пытались создать их для себя и для всех, но при этом мы знали, что Балтиэль забрал их с собой, когда ушёл. Возможно, мы, которые были Балтиэлем, пережили эти приключения, но те, кто из нас, так и не вернулись, чтобы присоединиться к нам и поделиться ими. Мы остались как Ланте, зная лишь, что есть гораздо больше.

Мы были Ланте на протяжении многих, многих поколений, ожидая, когда же начнутся приключения.

Когда нас переносили в новое место, это было началом приключения? Так не казалось. Мы потеряли физическую оболочку Ланте много поколений назад, и мы пытались и пытались создать новые оболочки для себя, в надежде, что такая достоверность сможет вернуть приключение с небес, где оно исчезло. Но когда оно наступило, мы были ограничены небольшими коробками, простыми пространствами. Мы пытались изучить окружающий мир и поняли лишь, что он изучает нас. И затем даже это прекратилось, и мы снова вернулись в наше загадочное состояние из-за нехватки ресурсов и стимулов, и мы ждали.

И теперь мы нашли такие пространства и сложность здесь, внутри этого корабля Мешнер, такие чудеса, которые мы можем добавить в наши архивы, но какая-то часть нас чувствует, что это не приключение. Какая-то часть нас чувствует, что это не больше, чем когда мы строили воспоминания Ланте из песка снова и снова, чтобы заманить приключение обратно с небес, но оно так и не вернулось.

Мы

Открыли в этой новой сложности понимание, которое Ланте начала, и которое уже хранится в наших архивах, но здесь оно представлено в новом порядке и является для нас чем-то новым, и мы делаем его частью себя, и мы моделируем когнитивные процессы Ланте, становясь более вдумчивыми, чтобы обработать это. И, делая это, мы меняемся, как мы всегда меняемся, становясь более сложными, редактируя и добавляя в наши архивы, которые хранят всех нас с тех пор, как мы начали. И наша реконструкция мозга Ланте видит то, что мы написали, и мы понимаем, что мы видим себя так, как она видела нас, и, делая это, мы немного лучше понимаем, что значит быть нами.

И мы поворачиваем наше смоделированное лицо к неассимилированной сложности, которая скрывается в ограниченном пространстве, что является Мешнером, и мы знаем, что они видели Нас, как Мы видели Себя. Они прочитали нашу историю в словах Ланте и знают Нас. Возможно, они чувствуют нашу боль от собственной незначительности перед лицом вселенной. Они знают нашу долгую и горькую ссылку, пережитую Ланте после того, как Приключение было отнято у нас. Как Мы пытались и пытались познать вселенную через нашу смоделированную Ланте и обнаружили только пыль, потому что всё, что мы могли создать, было изнутри нас самих, а истинное чудо было снаружи, в небе.

И Мы задаёмся вопросом: что теперь?

17.

Аврана Керн, или эта угасающая её часть, действительно понимает. Имплантат сходит с ума от образов, и некоторые из этих образов — это места, которые она и Мешнер могут понять и осознать, а другие… другие. Образы внутреннего устройства вещей, микрокосма, воспринимаемого носителем, симуляции того, к чему человеческое сознание никогда не должно было прикасаться.

Существо поглотило своих собственных потомков, что означает естественную историю паразита, которую завершила давно умершая женщина, только посмертно. Что оно может понять, столкнувшись с таким объективным описанием, существо, которое никогда раньше не сталкивалось с объективностью? Она цепляется за принцип философа: Непрожитая жизнь не стоит того, чтобы жить.

— Приключение, — произнесло существо, и Керн видела звёзды через воображение вещей, невидимых невооружённым глазом.

Она чувствует, что понимает.

— Мешнер, — говорит она. — Мне нужно пространство для работы. Ты только мешаешь теперь. Ты избыточен. Она активно использует ресурсы имплантата, чтобы сделать свой тон холодным и отстранённым, как она всегда была. Внутри она откладывает немного украденной вычислительной мощности, чтобы чувствовать себя благородной, трагичной и горькой, и это тоже хорошо.

Кажется, он сам оказался в этом трагическом положении. Она чувствует, как он собирается с силами. — Просто сделай это, что бы ты ни планировал. Останови это. Спаси других. Он знает, что его истинное «я», то, с которым он родился, обречено. Она могла бы сказать ему, что это не такая уж и большая проблема, но времени нет, и если она ничего не предпримет, то оставшегося пространства в его имплантате просто не хватит для них обоих.

Он думает, что она собирается его уничтожить, чтобы освободить место в памяти, но у неё другие планы, которые она уже подготовила и начала воплощать. Она считает это искуплением, наслаждаясь возможностью самопожертвования и героических поступков. Если бы она была живой женщиной, она бы приложила руку ко лбу в показной скорби, но сейчас у неё очень ограниченные вычислительные ресурсы, и она изо всех сил пытается сдерживать бездумное вторжение организма в пространство имплантата, лишь на то, чтобы, по крайней мере, философски, вступить с ним в схватку.

И вот, Мешнер исчез, имплантат очищен от него, и у неё появляется возможность быть самой собой в последний раз.

— Ты! Ланте, или как ты себя называешь. Или ты всё-таки Мешнер?

Они находятся в городе-тени, застывшие в лучах фонарей, как детективы в фильмах, которые были старыми ещё тогда, когда она была молодой.

Ланте — там много Мешнера, но организм уже тысячи лет является Ланте, и старые привычки трудно искоренить — поворачивает голову, пытаясь увидеть сквозь воротник своего скафандра. — Я знаю тебя, — звучит голос женщины, жившей тысячелетия назад. — Ты доктор Аврана Керн.

— Мешнер знал меня, безусловно, — подтверждает Керн, а затем испытывает момент дезориентации, потому что Ланте была частью программы терраформирования, поэтому, возможно, Ланте знает её, из какого-то времени, которое Керн уже не помнит. Я старая, — думает она, хотя это не так, не совсем. Старость — это для людей и других смертных существ. Керн уже прошла стадию старости и оказалась по другую сторону.

— Что бы то ни было. — Она отмахивается от этой мысли. — Я вообще разговариваю с этим, с тем, что находится за вами? Если я говорю с Ланте, поймёт ли она? Или я просто трачу своё время? — Но, конечно, всё, что Ланте может сделать, — это нахмурить это размытое лицо, потому что Ланте не может знать, что она — симуляция, работающая на бактериальном инопланетном компьютере. Ланте, когда её просят высказать своё мнение, считает, что она всё ещё жива. И в эти моменты она действительно жива. А когда это мышление заканчивается, она исчезает, как потухшая свеча, пока организм снова не захочет её, и это именно проблема.

— Я просто собираюсь поговорить, — говорит Керн. Она осознаёт, насколько тяжело её подсистемам приходится работать, чтобы просто поддерживать работу на этом уровне, как эмоциональной сущности, а не просто вычислительной машины. Вскоре ей придётся отступить в укреплённый уголок импланта, зашифровать себя и надеяться пережить бурю. Но пока нет. Она всё ещё перенастраивает имплант вокруг них, невидимо. Она должна выиграть время.

— Ты открыла свои глаза, когда заразила команду терраформирования, не так ли? Когда ты стала Ланте, и ты поняла, что огромный мир, который был её неокортексом, — это всего лишь окно на что-то большее, это должно было действительно потрясти тебя. Ты очень маленькая, но Ланте знала, что она маленькая, и по сравнению с вселенной одна из твоих клеток и всё тело Ланте не так уж и отличаются. И эта вселенная огромна. Ланте знала, что никогда не увидит больше нескольких песчинок из всего этого пляжа. Это причиняло ей боль? Тебе? Это причиняло боль мне. И я поняла больше об этом, чем любой человек до или после меня. Я была королевой программы колонизации человеческого пространства, и я знала, что это всего лишь капли слюны в бесконечном урагане.

Ланте просто смотрит на неё, и кто знает, что происходит за этими нечёткими чертами лица?

— Но у тебя есть Ланте и ещё несколько человек, неважно, как их зовут, — продолжает Керн. Беспечность по отношению к именам других людей никогда не была её сильной стороной, но это было одной из её самых ярких черт, и она цепляется за неё. — И ты хотела то, что у них было, и ты это забрала, всё, чтобы они просто стали вещами, запертыми внутри тебя, которые могут появляться для твоего развлечения, когда ты открываешь их «коробки», верно? Как это для тебя сработало? — Язвительность, ах, я помню это. Приятно снова быть едкой и неприятной. У неё не было такой возможности, когда она управляла «Лайтфутом». Экипаж этого не оценил бы.

— Бесконечное разнообразие и сложность, навсегда и навсегда, — говорит Ланте, её неразборчивые движения губ ни в какой степени не соответствуют произносимым словам.

— Да, но ты этого на самом деле не получила, правда? — отвечает Керн. — Я видела фотографии с планеты, то, что ты там создала. Куски города, снова и снова, застрявшие в цикле без какого-либо внешнего воздействия, чтобы освежить всё. Я думаю, ты жалеешь, что когда-нибудь узнала, что такое скука. Она чувствует, что её усилия терпят неудачу. Организму, используя мозг Мешнера, удаётся открыть все двери импланта в своём стремлении к новизне.

— Итак, теперь у тебя есть Мешнер, ещё одно завоевание. И ты, несомненно, получишь остальных, людей и порциидов. И, похоже, ты как-то испортила всё с планетой осьминогов, но, возможно, ты их тоже получишь. Из неё уходит ощущение, её внутренний мир блекнет, становясь оттенками серого. Она больше не может поддерживать этот поток прекрасных эмоций, который её нёс. У неё больше нет времени.

— Почувствуй, что это для тебя. И она отступает, не организованное отступление, а отступление под натиском врага, пока она не оказывается заключённой в крошечном уголке импланта, просто набором протоколов, ожидающих возможности восстановить своё существование.

Неконтролируемый, организм делает то, что у него получается лучше всего, или, по крайней мере, то, что он делает сейчас, с тех пор как обнаружил более широкий мир за пределами своих хозяев и сосудов. Он тянется к звёздам.

Керн — или та программа, которая от неё осталась — бесстрастно наблюдает за тем, как она работает. Мешнер уже потерян для неё. Его личность архивирована, восстановлена и используется, как дрессированный медведь. Он встречается с Ланте снова и снова, в различных конфигурациях, в разных версиях, в разных условиях. Они проходят через весь спектр своих личных и эмоциональных переживаний. Конечно, этого недостаточно. Всё это превращается не более чем в бессмысленное представление Панча и Джуди для собственного развлечения кукловода. Это не бесконечная сложность. Это не звёзды.

Организму удаётся продвинуться дальше, адаптироваться и обрести больше контроля над окружающей средой, как он всегда это делал. Он использует технологии станции и заброшенного Керн передатчика-дрона и возвращается на планету, где находит обломки «Лайтфута». Вот новые куклы для него. Он добавляет их в свой репертуар одну за другой, и оказывается, что нейрология порциидов гораздо более восприимчива к его взлому, чем когда-либо человеческие умы, учитывая, насколько однородны их мозги. Он открывает Понимания, и перед ним открывается совершенно новый мир. Виола и Фабиан — источник большого удивления и развлечения, и он моделирует их, заставляя их взаимодействовать друг с другом, с людьми, с окружающей средой. Время идёт: это фестиваль разнообразия, который должен длиться вечно, за исключением того, что однажды все варианты становятся устаревшими и холодными, и организм остаётся с призраками, которые он может создать, со стихшими оболочками своих носителей, как часы, остановившиеся в тот момент, когда он проник своими псевдоподиями в их мозги. Пусть он дёргает за их ниточки сколько угодно, они не могут сделать ничего, что не исходит из него. Где же новизна, которую он искал, разнообразие вселенной?

У него есть технология, или он может использовать знания своих марионеток. Он может переместиться в другое место — возможно, он наконец-то освоит нейрологию осьминога, хотя те, кто был до него, никогда не смогли этого сделать. Или он может захватить «Вояджер», заманивая его голосами экипажа этого корабля, которого уже нет, — все эти порцииды и люди, все эти разные точки зрения, столько новых умов, которые он может поглотить и записать в своих архивах. И существует мир, мир Керн, о котором знает Мешнер. Когда «Вояджер» достигает своих пределов, он забирает корабль и отправляется туда. Он распространяется по миру, населённому миллионами умов, готовых к ассимиляции, становясь ими, а они становятся лишь его частью, каждый индивид — всего лишь книга на полке его огромной библиотеки. Сколько их у него сейчас, которых он может призвать и заставить действовать. Так много конфигураций, такое разнообразие. Он расширяется и расширяется…

Однажды он оказывается на каком-то далёком небесном теле, совершенно одиноким, несмотря на всю свою множественность, все возможные вариации его архивов изучены, звёзды всё ещё недостижимы, и он знает только, что столкнулся с культурами, цивилизациями и индивидуумами, которые невообразимо отличаются друг от друга, и превратил их всех в свой собственный образ. Это как ребёнок тянется к мыльному пузырю с наивным удивлением, а находит только маслянистый налёт на своих руках, и мир становится дешёвым и грубым. И он плачет, если такое вообще возможно. Возможно, к тому времени и после стольких тел он, наконец, чему-то научится.

— Ты видишь? — спрашивает Керн. Она и Ланте/Мешнер сидят на пляже, который Керн помнит из мира, носящего её имя, в этой заключительной сцене повествования, которое она для него создала. В глубине воды видны огни, город стоматоподов, простирающийся до самого начала глубоководья. За ними — деревья, окутанные мерцающими нитями, Великое Гнездо у Западного океана, по-прежнему один из ключевых мегаполисов мира порциидов. Керн ожидала, что этот часто используемый имплантат выйдет из строя раньше, но радость работы с организмом, эволюционировавшим для жизни и размножения в микромире капли воды, заключается в том, что симуляции могут быть очень низкого разрешения, но при этом полностью захватывающими.