Сейчас он навещает свою мать.

У него только плохие воспоминания о своей матери, которые можно разделить на два этапа: когда она была жива и после её смерти. Дом, в котором она жила, был одним из первых, построенных людьми, изготовленным на заводах «Гильгамеша», и его секции были доставлены на поверхность планеты Керн с помощью лифтов порциидов. К тому времени, когда жил Мешнер, он был запущенным, его самодельные системы не справлялись. Люди делали всё возможное, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии, но к тому времени в нём жили девять пожилых, озлобленных людей, и порцииды мало что могли сделать, чтобы помочь. Они могли мало что сделать, потому что мать Мешнера жила на Резервации. Это было позорное пятно, которое он пытался скрыть в детстве, и над которым насмехались, когда он терпел неудачу. Его мать не была человеком, она была лишь человеком.

Небольшая часть тех, кто проснулся на борту корабля «Гильгамеш», оказалась неблагоприятной средой для нановируса, который в противном случае создавал мосты между людьми и порциидами, обеспечивая то общее понимание, которое привело к партнёрству между этими видами. Возможно, это была какая-то физиологическая особенность, но также и психологическая. Они не могли принять пауков в качестве своих соседей, равных, хозяев. Что-то в их сознании противилось этому, и никакие рациональные доводы не могли это преодолеть. Даже главный научный сотрудник «Гильгамеша» был одним из тех, кто страдал от этого, и в конечном итоге решением стало создание Резервации — небольшой части мира порциидов, куда порцииды согласились никогда не ходить, предназначенной только для людей. И с каждым поколением людей становилось всё меньше, даже несмотря на общий рост населения, потому что этот психологический фактор, как правило, не выдерживал контакта с самими порциидами, а вирус делал своё дело, так что лишь небольшая, несчастная группа людей оставалась, окружённая миром, который был для них невыносимо ужасен. Сами порцииды проявляли большое внимание, часто даже больше, чем их сородичи-люди, которым существование Резервации казалось неудобным препятствием на пути к принятию их вида в более широком мире. Сам Мешнер ненавидел посещать свою мать, которая глубоко погрузилась во все теории заговора, которые, казалось, Резервация порождала, как вирусы. Она рассказывала ему обо всех способах, которыми порцииды отравляли его, питались им во время сна, о том, как люди были порабощены и не знают об этом, о том, как людям нужно восстать и уничтожить пауков, иначе они навсегда останутся скотом. И Мешнер сидел, пинал ногами и ёрзал, пока его отец пытался выступать в качестве посредника от имени доминирующего вида на планете, и разговор неизбежно перерастал в оскорбления. А затем он возвращался в школу к своим сверстникам, и ходили слухи о сумасшедшей маме Мешнера, и за его спиной раздавался смех и шёпот.

Именно тогда ему пришла эта идея, или, скорее, его часть этой идеи. Частично это было связано с тем, что, если знания, полученные от порциидов, можно было бы передать человеческому разуму, возможно, это помогло бы оставшимся резервистам примириться с миром, в котором они живут. Частично это было связано с тем, что, как думал одиннадцатилетний Мешнер, детям порциидов не нужно ходить в школу и терпеть насмешки сверстников — они просто могут знать всё, что им нужно знать.

Конечно, после того, как он начал сотрудничать с Фабианом, он обнаружил, что насмешки сверстников ни в коем случае не ограничиваются человечеством.

И вот он здесь, в доме своей матери, стены которого потрескались, — она умерла за десять лет до того, как «Вояджер» отправился в свой полёт, но здесь и сейчас, в этой памяти, она жива. Он слышит, как она двигается, как ползёт своими тонкими, паукообразными конечностями по полу бетонных коридоров этого места, зовёт его по имени, хочет рассказать ему Правду о Паучьем Заговоре, и он убегает от неё, из комнаты в комнату, и всегда за другой комнатой, мимо стеклянно-пустых взглядов других обитателей, потому что Мешнер не может позволить ей видеть его. Он убегает, иногда на двух ногах, иногда на восьми, потому что каким-то образом он проснулся сегодня утром в незнакомой форме, и если его мать увидит его, она назовёт его вредителем, как она называет порциидов.

И даже когда у него восемь ног, он не может бежать достаточно быстро. Его мать, хотя она и стара (и она — среднего возраста, она — старая, она — увядшая, она — мёртвая, всё это накладывается друг на друга в этих внешних воспоминаниях), настигает его, царапает его пятки, его четыре пары пяток, и вместе с ней она приносит…

Именно тогда он становится слишком медленным, когда рациональный центр его мозга начинает деконструировать то, что за ним гонится, потому что образ его матери — это лишь то, что он наложил на неё. Вот он здесь, в этом воспоминании, и оно плавно перетекает в фокус его негативных мыслей: она, которая родила его, она, чья атавистическая черта отравила его детство, она, чья смерть заставила его осознать, как плохо он с ней обращался, когда она была жива, как он отчуждал и отвергал её. Он убегает от своих собственных действий; неудивительно, что нет спасения.

Комнаты погружаются во тьму, процесс разрушения, свойственный этому старому зданию, ускоряется, окна покрываются плесенью. Окружающие его обитатели — это лишь полузабытые, постаревшие лица на деформированных, изменчивых телах, когда что-то проникает внутрь, произнося его имя.

Мы отправляемся в приключение.

Мешнер знает, что кризисный момент наступил — наступил снова, хотя у него нет времени остановиться и собрать все свои разрозненные воспоминания о других временах. Он выкладывается на последнюю отметку скорости и вырывается в Иное Место.

Он бежит по мосту из ярких нитей под луной, два фута, восемь футов, вокруг него тепло тропической ночи, а звёзды наполовину поглощены тенями деревьев. Одна из этих звёзд движется, и часть его вспоминает, что это — Керн, сторожевой модуль Брин 2, находящийся на своей вечной орбите и всё ещё ожидающий, когда примитивные умы внизу обратятся к своему создателю. В этот момент ясности его преследователи дышат ему в спину, и он заставляет себя забыть, чтобы у него было восемь ног, чтобы он мог совершить прыжок на более высокий мост, под выпуклую нижнюю часть обшарпанного дома, к стволу одного из великих деревьев, и всё это время они преследуют его, расходясь, пытаясь сузить его возможности, пока он не исчерпает их.

Он не Фабиан, но это одно из Пониманий Фабиана. Оно передавалось из поколения в поколение — от мужчины к мужчине — на протяжении веков. Оно не запрещено — порцииды не проводят формальной цензуры, — но его невозможно получить открыто, к этому относятся с неодобрением, говорить об этом — это социальное самоубийство. Это Понимание о мужчине, которого преследуют женщины, когда это было любимым развлечением молодых, благородных представителей рода порциидов. Пять дочерей влиятельных домов соревнуются, чтобы поймать его и церемониально выпить его жизненные соки, как дань уважения старым добрым традициям.

И всё же он знает, что другая сила тянется к нему через древнюю паутину воспоминаний охотниц. Он знает, что за всем этим, за этими плохими воспоминаниями, которые являются его убежищем и мучением, скрывается что-то. Каждое воспоминание, от которого он пытается убежать, разбирается и поглощается чем-то, что становится всё более решительным, чтобы поймать его. Когда это очень близко — когда ему нужно прорваться к следующему кошмару или погибнуть — он чувствует это вокруг себя, бурлящее сознание, которое называет себя разными именами и от которого невозможно убежать, потому что оно внутри него, а внутри также означает вокруг, потому что он сам находится внутри себя.

Слишком много рациональных мыслей, хватающихся за воспоминания и когнитивные инструменты, которые теперь для него всего лишь якоря. Беги! — кричит его задний мозг, и он бежит, прорываясь сквозь древнее Понимание к тому времени, когда ему грозило не получить исследовательскую должность, к тому времени, когда он разозлил видного учёного из порциидов, чей самый незначительный жест мог навсегда обречь его на забвение, к Фабиану, танцующему ради принятия женщинами и ненавидящему себя, снова и снова, преследуемому Людьми, порциидами, самими понятиями стыда, страха и самоненависти.

До тех пор…

Он не уверен, слишком ли он медлителен, или произошло какое-то озарение у Другого, но мир вокруг него сжимается и разрушается. На мгновение он ничто, он не отсюда, он на грани прекращения существования как чего-то, отличного от того, что его преследует. Он чувствует пик его волны, погружающей его в тень, и не может подготовиться к удару, потому что от него ничего не осталось, чтобы подготовиться.

И затем — ещё одно воспоминание, его детство, очень раннее, до того, как он узнал много о мире или открыл для себя навязчивые идеи, которые определят и направят его дальнейшую жизнь: его кратковременное внимание, когда он слушал, как его мать что-то ему рассказывала, сидя на траве, теряя интерес к словам, когда мимо пролетала жужжащая мошка. О, пчела! Он не обращает внимания на то, как его мать отступает от этого ненавистного насекомого, потому что он интересуется всем одновременно.

Эта великая, мрачная волна забвения внезапно отступает во всех направлениях, больше не сдерживаемая формой или страхами Мешнера Остена Ослама, и он находится в совершенно другом месте.

Он находится во влажном месте. Воздух, земля, всё… кажется… неправильным, необоснованным, плохой симуляцией, но симуляцией того места, где он никогда не был. Это не что-то, взятое из его разума, не что-то из имплантированных знаний Фабиана. Земля каменистая, грубая, изрыта лужами и каналами. Воздух пахнет морем, но не тем морем, которое он знает. Есть соль, но все запахи органической жизни и разложения кажутся чужими. Небо имеет неправильный оттенок, его тело имеет неправильный вес, костюм сидит на нём слишком туго в неправильных местах.

Вокруг него кипит жизнь. Часть из неё движется, часть неподвижна, но ничто из этого ему не знакомо. Существа раскрывают свои руки солнцу, хотя это и не растения. Среди них ползают существа, которые не являются животными. Спиральная раковина на шести толстых ножках толкает его ногу, продолжая свой неторопливый путь, но в остальном игнорирует его. Как микроорганизмы в капле воды, эта память — это процветающий мир сам по себе, не обращая внимания ни на что за его пределами.

И за ним никто не гонится. Это освобождение почти абсурдно, как врезаться в дерево в конце комедийного номера. Мешнер стоит в чьей-то чужой памяти, вдыхая воздух, наполненный воспоминаниями, ощущая гравитацию, заимствованную у кого-то другого.

Что-то начинает формироваться перед ним. Это поднимается из воды, стремясь обрести форму: на мгновение оно напоминает человека, но это оказывается слишком сложно, и оно распадается, чтобы попытаться снова, показывая свой процесс создания: кости, нервы, сосуды, органы, ни один из них не слишком точно соответствует его памяти, но их достаточно, чтобы создать кожу, костюм, лицо. Женское лицо, слишком маленькое для открытого ворота скафандра. Кожа бледнее, чем у него, волосы — рыжий цвет, который он никогда раньше не видел у человека. Она выглядит старше его, но точные детали размыты, как будто он видит усреднённый образ женщины за несколько десятилетий.

Она моргает над пустыми глазницами, и когда её веки поднимаются, под ними видны карие глаза. Её рот открывается, и на мгновение он функционирует совершенно независимо от челюсти или мышц черепа, так что Мешнер снова оказывается в кошмарном мире — но затем она говорит:

— Наше имя — Ланте.

Он собирается ответить, или, возможно, просто бесполезно уставиться на неё, когда чья-то рука хватает его за запястье и тянет в совершенно другое место.

9.

Мы

Обнаружили что-то неожиданное.

Мы вспомнили, каково это было, и как избегать ловушек этой среды, которая является человеческим телом. Мы сделали себя безобидными и позволили ей перенести нас туда, где находились сложные пространства. Мы нашли наш новый дом там, наконец, отказавшись от дорогостоящего предприятия независимого существования, которое было таким сложным и изнурительным, быть вне тела, и, тем не менее, мы…

Открыли…

Всё, везде. Пространства внутри пространств. Разветвлённые сложности. Миры; мы обнаружили миры, как нам и было обещано давным-давно.

Мы

Отправляемся в приключение.

10.

Пол всё больше испытывает разочарование. Ему был предложен выбор: остаться заключённым или присоединиться к этому клану учёных-новаторов, и он просто поменял одну камеру на другую. Он никогда не просил, чтобы он был послом. Конечно, это неправда. В то время он был воодушевлённым добровольцем, и всё казалось невероятно хорошей идеей — быть первым из своего вида, кто установит контакт с посетителями из другой звезды, но теперь его чувства по этому поводу совершенно противоположны, потому что это больше не выбор.

Первой реакцией Пола является стремление бросить вызов своим похитителям, отказавшись играть в их игру и попытавшись найти способ выбраться. Это то, чего он хочет. Рациональные расчёты, происходящие на подсознательном уровне в его нейронной структуре, быстро показывают, что побег невозможен, если у него нет решения для преодоления вакуума космоса. Его сознательный, эмоциональный разум чувствует себя подавленным и склоняется к другому способу выхода из этой ситуации. Если он должен взаимодействовать с этими инопланетными монстрами, то он станет хозяином этих отношений. Ведь путь к Ноду долог. Ему придётся очень долго смотреть на их странные формы. Они пытаются с ним разговаривать, используя своё устройство, которое запинается и передаёт ему ощущения. Он не пытается идти им навстречу. Теперь он хочет — контролировать свою жизнь, овладевая единственным инструментом, который у него остался, — этими инопланетянами. Его подсознательные структуры начинают работать над тем, чтобы реализовать невыполнимую задачу, поставленную его волей.