Почему они такие? Как они вообще могли выжить, если они такие? Или они проявляют друг к другу любовь и нежность, а ко всему остальному миру — ксенофобию?

Вода начинает бурлить всё быстрее, переворачивая их снова и снова, пока они не оказываются в трубе без окон, перемещаемые отсюда туда нетерпеливыми, отстранёнными хозяевами. Затем движение замедляется, давление воды нарастает впереди, чтобы остановить их, чтобы их можно было аккуратно, почти бережно, перелить в пузырь, едва достаточный для двоих, с жёсткими, прозрачными стенками из пластика. Мы всё ещё находимся в карантине. За её спиной труба герметично закрывается и, вероятно, убирается для стерилизации. Мы всё ещё заражены, по их мнению, иначе они не рискнули бы. Хелена пытается прийти в себя, но воздушный карман не сопровождает их, и в воде она не чувствует, где верх, а где низ. Их маленький контейнер висит, не имея опоры, в огромной сферической камере, и сотни головоногих плавают вокруг или же цепляются за кривые шпили и колонны, выступающие из стен. Порция чешет своё плечо, привлекая её внимание к единственному ориентиру: одна треть камеры — это окно, огромная изогнутая поверхность, которая открывается на звёзды, на другие фрагменты солнечного света, на цепи и скопления кристаллических сфер, вращающихся вокруг друг друга, как сумасшедшая коллекция планетариев, простирающихся настолько далеко, насколько могут видеть её человеческие глаза.

«Ох», — говорит она, глядя. На мгновение это зрелище затмевает всё остальное, её потерю, её похитителей. Если бы она могла выразить словами это чудо, какие цвета могли бы передать наблюдателям? Но она не может говорить, и этот момент проходит.

«Они разговаривают с нами?» Порция не может свободно общаться в воде, не имея опоры. Она с трудом вводит сообщения своими щупальцами, позволяя своим имплантатам переводить. Хелена смотрит своими круглыми, отражающими глазами на плавающих, спорящих существ вокруг них. Очевидно, что между осьминогами происходит много разговоров, но она не уверена, обращены ли они к ним. Они просто говорят, или, возможно, они просто чувствуют, и эти чувства становятся речью, не будучи при этом чётко определёнными. Хелена, лингвист, почти в слезах от отчаяния. У нас всё было так просто, с Керн и порциидами. Мы не знали.

Тем не менее она по профессии учёный. Она использует своё программное обеспечение, пытаясь выявить закономерности в толпе вокруг неё: как будто она отсеивает значимые фразы из тысяч людей, которые кричат во всю глотку.

«Фракции», — предлагает Порция, всё ещё прислонившись к ней и имея преимущество, заключающееся в возможности наблюдать за несколькими сторонами одновременно. «Нестабильные».

Хелена кивает, слишком занятая анализом информации, чтобы ответить. Осьминоги разделены, но члены любой конкретной группы постоянно меняются — они приобретают сторонников в один момент и теряют поддержку в следующий, и при этом продолжают двигаться вперёд, даже если за двадцать минут определённая фракция может полностью измениться, при этом ни один из её первоначальных членов не остаётся, и её аргумент — что бы это ни было — продолжается благодаря тем, кто сейчас её составляет. Мы наблюдаем за борьбой мемов. Керн иногда использовала фразу с Земли о лодке, у которой была заменена каждая деталь, и была ли это та же лодка? Вероятно, Керн чувствует философскую боль, связанную с этой дилеммой, больше, чем большинство, но здесь целое общество восторженно принимает эту идею, по крайней мере, так кажется Хелене.

Однако несложно заметить, что большинство точек зрения, высказываемых вокруг неё, полны гнева и неприятных цветов — красного, фиолетового, белого, цвета страха, — это наиболее распространённые чувства, с которыми она сталкивается. Также очевидно, что она и Порция являются объектом критики.

«Итак, воспринимай это как фон», — говорит она себе и настраивает свой головной интерфейс, чтобы он делал именно это. «Что ещё есть?»

Порция находится впереди неё, или, возможно, она лучше умеет выделять закономерности из хаоса. «Некоторые из них более спокойные». Визуально, конечно, более спокойные, но она указывает на небольшие группы для Хелены, подсистемы разных цветов, движущиеся в толпе, как вены. Когда отдельные особи встречаются, может произойти внезапная схватка или вспышка сложных цветов, но они обращены внутрь, и многие, кажется, демонстрируют гневные цвета прямо до этих встреч, а затем снова надевают их сразу после. Она думает, что это как пятая колонна, и это, конечно, поднимает совершенно другой уровень лингвистических сложностей, потому что это предполагает, что эти цвета можно имитировать при необходимости, и это означает, что они имитируют и эмоции, стоящие за ними, или…?

Хелена чувствует, что её мозг вот-вот разорвётся. Больше никаких откровений. Позвольте мне разобраться с тем, что у меня уже есть.

Вселенная не собирается ей помочь. Она не осознавала, что её окружение вращается. Однако, как только она чувствует, что больше не может ничего воспринимать, не утонув, планета начинает медленно появляться в поле зрения внизу/сверху/перед ней, её передний край постепенно закрывает большое окно. Яростные проявления осьминогов, кажется, немного успокаиваются или становятся более однородными. Все они напуганы. Все они испытывают отвращение. Любые тонкости настроения или общения проявляются лишь в виде мерцания по краям их мантий.

Начинают появляться дополнительные экраны, распространяющиеся, как лужи, по вогнутой поверхности от точек вокруг окна, показывая ей увеличенные изображения мира внизу, и она понимает, что это какая-то намеренная постановка, которую они устраивают для неё. Ей показывают что-то, чтобы они могли увидеть, как она отреагирует, но не в её камере, не в лабораторных условиях. Они хотят сделать из этого грандиозную оперу для неё; пятый акт трагедии.

Мир внизу пёстр, его океаны изрезаны и покрыты тёмными, маслянистыми оттенками. Во многих из этих небольших окон у неё открывается чёткий вид на поверхность, где бесконечно накатываются волны, покрытые пеной и органическими отложениями, бурлящие… жизнью? Что-то движется там, внизу, это точно. На краю каждой волны наблюдается суетливое движение, словно сама морская пена живая, а в других окнах она видит более крупные объекты, огромные, бесформенные, похожие на разлагающиеся останки гигантских существ. Она пытается понять масштаб, ориентируясь на размер волн, полагаясь на постоянство законов физики жидкостей. Мысли о гигантских морских чудовищах перерастают в мысли об островах, архипелагах, массивах суши. Она наблюдает, как огромная грязевая равнина извивается и дрожит, тянется к её наблюдательной точке щупальцами и конечностями, которые растворяются обратно в слизь, даже когда они формируются. Затем, всего на мгновение, появляется что-то вроде лица, человеческого лица, или, возможно, нескольких, поскольку черты размыты и сливаются. Она видит, как приоткрываются губы, и полусформированное изображение пытается извергнуть смысл, прежде чем снова обрушиться в бесформенную пустоту.

Порция проводит расчёты и передаёт ей оценку масштаба. Четыре километра от подбородка до лба, если, конечно, с волнами всё в порядке. И, конечно же, с волнами что-то не так. Со всем здесь что-то не так. Мир захватила бушующая пандемия, которая оставляет после себя только себя. Это было то, чего они боялись; это пришло из другого мира. Это то, что её соратники отправились искать, и именно поэтому осьминоги, или некоторые из них, активная группа стражей, уничтожили их. В этот момент она может только бездумно соглашаться с этим утверждением.

3.

Фабиан находится в состоянии оглушения. Это случается как с мужчинами, так и с женщинами, хотя порцииды по-прежнему, хотя и молча, считают это мужским состоянием, несмотря на столетия социальных изменений. Было много тепла, которое пауки не могут рассеивать так быстро, как млекопитающие. Было много шума и движения, которые обрушились на него, как громогласный голос бога. Был страх. Всё вместе — сенсорная перегрузка — просто подавила его самосознание, и он на некоторое время перестал быть Фабианом. Некоторые порцииды, находящиеся в состоянии оглушения, бегают как безумцы, но Фабиан чувствует, что он застыл на месте, прижавшись к стене, которая теперь является потолком.

Они внизу.

Он пока не может полностью понять, что это означает. Он чувствует, как состояние оглушения висит рядом, ожидая своего часа. Ему достаточно насладиться относительной тишиной. Ему достаточно подумать о том, что существует немного неприятная гравитация, которая имеет отчётливый вкус настоящего, а не его вращающейся сестры. Ничего из этого не имеет смысла, но он воздерживается от слишком глубокого анализа, чтобы не получить ответы, которые ему не понравятся. Он считает, что любые ответы, которые можно получить, вряд ли будут приятными.

Он посылает сообщение Мешнеру, обнаружив, что может получить доступ к каналам связи корабля. Он не чувствует присутствия Керн, что означает, что ничто из того, что он хочет сказать, не будет понятно его человеческому соратнику.

И, конечно, Мешнера нет. Мешнер отправился на орбитальную станцию. Мешнер исчез.

Состояние оглушения настигает его. Фабиан не испытывал приступов уже много лет, но когда он был ещё не совсем взрослым, он сильно страдал от этих припадков. В старые времена это было бы смертным приговором для мужчины — либо его бы убили от раздражения или ради развлечения, либо он бы умер от голода, потому что он не мог быть полезным в том виде, в каком должны были быть полезны мужчины. В наши дни времена стали более просвещёнными; небольшая инвалидность признаётся просто как таковая. Даже у мужчины.

И он отбивается от этого, в этот раз. Он проходит сквозь это и выходит на другую сторону, потому что забыть Фабиана, что бы это ни было утешительно, означало бы забыть Мешнера, и это было бы плохим отношением к его коллеге и объекту исследования.

Он уже размышляет о том, возможно ли найти способ извлечь имплантат. Он понимает, что это звучит холодно, но… это же наука!

Он постепенно восстанавливает своё понимание произошедшего. Эпизоды провалов в памяти повторяются, потому что (как и предполагалось) ни одно из его предположений не даёт никаких обнадёживающих результатов.

Отсек для экипажа корабля «Лайтфут» значительно расширен, его стены усилены. Он узнаёт это по тренировкам, которые проходили над планетой Керн. Их отсек был преобразован в аварийную капсулу, стены которой стали толще, чтобы быть прочными, но податливыми и гибкими, способными смягчать удары и рассеивать тепло. О состоянии остальной части корабля пока ничего не известно. Он не может найти Керн в своём личном меню связи и не уверен, как включить системы аварийного реагирования без компьютера. Возможно, в этой капсуле, в которой находятся два порцииды, и осталось всё. Свет голубой, он исходит от химических веществ, смешанных из резервуаров, которые были повреждены, когда отсек переконфигурировался в аварийное состояние. Возможно, нет электропитания, что означает, что поддержание нормального состава воздуха может стать проблемой.

Виола присутствует, перевязывает свои раны, в основном игнорируя его, хотя на самом деле рядом только они двое. У неё сломаны обе ноги, третья и четвёртая, и она заделывает пробоины в своём экзоскелете, чтобы её внутренняя структура не потеряла слишком много жидкости. Фабиан чувствует острую потребность спросить её, что произошло и что нужно делать, но раздражённо подавляет это желание, считая это результатом многолетней социальной адаптации. Эта раздражительность завершает его, делает его снова настоящим Фабианом, и он оценивает ситуацию.

На них напали, и оборонительные системы «Лайтфута» оказались недостаточными для защиты от ударов с дальнего расстояния, которые обрушились на них почти сразу после первого предупреждения. Это вызывает некоторые неприятные подозрения, включая: (1) местные жители смогли проанализировать способность Керн уклоняться и обнаруживать цели, и нейтрализовать её после первого столкновения; (2) местные жители могли уничтожить «Лайтфут» в любой момент после того, как узнали о нём, на любом расстоянии, и, возможно, только их странная фракционность затянула конфликт на так долго.

С другой стороны, Фабиан и Виола, по крайней мере, всё ещё живы. Фабиан считает это существенным преимуществом.

С другой стороны, они, очевидно, больше не находятся в космосе. Фактически, единственное место, где они могут находиться, — это на поверхности планеты, вокруг которой они ранее вращались, и теперь Фабиан знает удивительно много о биологии этого инопланетного мира. То, что он также знает, хотя у него нет объяснения этому, — это то, что что-то на этом мире способно заражать живые организмы с Земли.

«Мы остаёмся невредимыми», — говорит Виола, не поворачивая своих больших глаз к нему и не прерывая своей внимательной медицинской помощи. Фабиан понимает, что его ноги выдавали его мысли.

Опять же, он просто не будет просить приказов или утешения. Вместо этого он пытается вытянуть хоть какую-то информацию из панелей и консолей, несмотря на полное отсутствие электроэнергии. Он чувствует презрение Виолы, ощущая покалывание в животе, но затем испытывает прилив восторга, когда корабль начинает гудеть, и на некоторых экранах тускло появляются минимальные индикаторы.

«Я это сделал?» — думает он, на мгновение гордясь своими способностями, а затем с грустью осознаёт: «Нет, это Керн».

Долгое, тягучее мгновение ничего не происходит, как будто этот фрагмент гениального разума доктора Авраны Керн был сведён к простым числам, но затем она обращается к ним, напрямую в их индивидуальные коммуникаторы. Для сенсорного аппарата порцииды голос Керн может быть невероятно богатым и выразительным — она общалась с ними гораздо дольше, чем с собственным видом, — но сейчас он лишён каких-либо оттенков, это просто передача информации; она либо повреждена, либо занята устранением повреждений.