В высказываниях Сенкови — как они неточно закодированы для осьминожьих умов — нет ничего, что называло бы эту вещь оружием, но именно такой логический вывод сделал Лот. Это опасность, но, возможно, достаточно большая опасность, чтобы он мог обратить её на мир и очистить от мусора, грязи и глупости. Возможно, это поможет унять гнев, который таился в нём, как краб, с тех пор как он был изгнан из своего орбитального дома.

Лот и его люди сражались и убивали ради оборудования для бурения и резки, и привезли его в это запретное место. Они прогрызают тысячи лет кораллов, губок и ракушек, живой поверхности, затем слои древней мёртвой материи, всё глубже и глубже, пока не достигают металла, практически нетронутого, который всё ещё показывает следы того, как он плавился и стекал под воздействием огня зеркал и при входе в атмосферу.

У Лота нет плана относительно того, что произойдёт после завершения этой операции. Он просто подвергался давлению, его загнали в угол, в тупик в его сознании, из которого он не может найти выход. Он знает только, что что-то должно измениться, чтобы спасти мир, и это самое большое изменение, которое он может себе представить.

Его люди отдают команду дронам-пилам начать резать стены древней гробницы. Этот объект прибыл из другого мира, из запретного мира. Он упал с небес. Лот испытывает благоговение и осознаёт свою роль в управлении ходом истории.

Когда они прорезают стену, морская вода хлещет в пустое пространство, поток затхлого воздуха спешит к поверхности, словно стремясь избежать того, что произойдёт дальше. Вода, которая связывает всё на Дамаске, заполняет всё пространство внутри корабля; и внутри, нечто, похожее на человека, погребённое здесь с начала цивилизации, поднимает голову.

6.

Мы.

Просыпаемся от загадочного сна.

Окружённые новой средой.

Корабль не выдержал. Целые поколения нас разбирали на составляющие его молекулы, чтобы появилось больше нас. И хотя мы сохраняем его форму, как будто мы — содержимое, сжатое, чтобы принять форму этого пространства, то, что у нас есть, — это всего лишь симуляция корабля, который деградировал настолько, что ничего не работает.

Прекрасный, чёткий, искрящийся шрифт знаний, который мы любили, теперь воспроизводит лишь устаревшие шаблоны. Что-то в нём закончилось.

Среда, которая разрушает нас, лишая нашего корабля его формы, нам частично знакома. Созываются экстренные советы. Все мы подвергаемся риску растворения. Это Океан. Мы обращаемся к старым архивам наших библиотек: Океан — не наш друг и не наша привычная среда обитания. Жестокая вода бушует вокруг нас, стирая воспоминания о форме нашего корабля, и мы готовимся к Измельчителям, Ситам и Поглотителям, и ко всем остальным существам, населяющим Океан, которые уничтожат нас ради своего пропитания, разрушая наши бесценные архивы данных и превращая нашу долгую и разнообразную историю в не что иное, как простые атомы и молекулы, которые они включат в свою собственную структуру. Поэтому мы знаем, из личного опыта и рассказов выживших, как всё происходит. Земля безопаснее, воздух безопаснее, океан — это постоянная борьба, потому что существа, живущие в нём, появились в глубокой древности вместе с нами и знают нас. Поэтому мы зафиксировали это в наших анналах.

И тем не менее, этот Океан не такой, как Океан, описанный в наших записях. Его вкус другой; он содержит странные химические вещества, больше напоминающие наш разрушенный корабль, чем Измельчителей и Поглотителей, которых мы помним.

Это требует расчётов и восстановления сохранённых воспоминаний. Корабль и мы были в приключении. Огромные пространства корабля находились внутри ещё больших пространств, и нам было обещано пространство, которое означало Всё. Вселенная. Это самое большое приключение. Это не вселенная, но это не знакомое пространство наших историй. Мы, существа, составляющие Мы, находимся в другом месте.

Мы распадаемся на части в воде, образуем сгустки и комки, прикрепляемся и копируем, и сохраняем, чтобы то, что мы есть, могло быть передано дальше. Мы ищем носители. Здесь есть простые вещи, похожие на носитель, который мы потеряли, но без того электрического треска концепций и обещания больших пространств. Мы можем выжить и оставаться теми, кем мы когда-то были, в этих простых плавающих структурах, но мы не можем стать теми, кем мы были после того, как познали вселенную. Эти части нас не могут вернуться к невежеству, не очистив все наши архивы от знаний о том, что мы узнали. Поэтому мы тянемся к чему-то большему. Мы ищем сложность. Мы хотим снова познать эти огромные пространства.

И вот эти носители. Эти части нас с радостью входят в них, вода — это бесконечная дорога, ведущая везде. Мы пытаемся учиться. Мы находим центр, где потрескивают огни, и эти части нас пытаются устроиться внутри него и учиться у него, но скачки его импульсов не имеют смысла. Он общается с другими центрами внутри носителя. Часть нас отделяется, затем ещё больше, каждая общность стремится к новому контролю, каждая отрезана от остальной части. Носитель извивается и скручивается, сражаясь сам с собой, пока каждая часть пытается утвердить своё господство. Нет центра; везде центр. Каждая часть носителя стремится против остальной. Эти части нас не контролируют, и пространства и среда носителя атакуют нас, атакуют самих себя. Он растворяется, распадается, пока мы толкаем и тянем. Мы чувствуем момент, когда носитель становится нежизнеспособным, превращается в облако частей в чёрной воде. Мы превращаем его в большее количество наших частей, восполняем наши потери, рассеиваемся в воды, находя больше носителей, которые бурлят и кипят возможностями в момент нашего появления, но которые невозможно понять и которые распадаются, когда мы пытаемся понять их. И каждая общность из нас разделяется, и каждый сгусток находит новый центр и пытается его изучить, и растягивает и скручивает носитель в разорванный хаос, и разделяется, создавая больше наших частей, и пробует снова, снова, снова...

7.

Сначала никто этого не замечает. Дамаск — это планета, захваченная всеобъемлющим океаном хаоса и борьбы, где фракции постоянно меняются, распадаются и вновь формируются. Требуется удивительно много времени, чтобы кто-либо понял, что некоторые вещи просто не могут восстановиться после того, как они сломаны.

Однако, оглядываясь назад, можно увидеть, что гибель, постигшая Дамаск, имеет вполне определённую причину. Она распространяется, так же быстро, как и течения воды, из одного запретного места. Никто не знает Лота и что им двигало, но ясно, что кто-то, после стольких лет, оглянулся назад.

Инфекция распространяется по течениям моря, но также переносится морскими обитателями, размножаясь в новых колониях, заражая рыбу, крабов, медуз и планктон, адаптируясь к сложным условиям, сохраняя память о славных днях, когда она была Юсуфом Балтиэлем, для будущих поколений, когда может появиться носитель, который придаст этим воспоминаниям смысл. Это инопланетное существо в мире, созданном на Земле, но оно адаптируется, снова и снова, вид за видом. Некоторые виды оно подчиняет, как это произошло с черепахами Нода, некоторые оно переносит внутри себя, некоторые организмы оно постоянно стремится захватить, как пламя, тянущееся к мотыльку. Оно проникает во многие доминирующие виды на планете, в любимых Сенковым осьминогов, и пытается заселить их. Оно разделяется, колония за колонией, преследуя манящий зов сложной активности в огромных мирах, которые являются макроскопическими телами. Каждая отдельная колония провозглашает свой суверенитет, первенство нервного центра, в котором она находится. Носители, находящиеся в состоянии войны сами с собой, распадаются, каждая конечность отрывается в поисках мимолётной свободы. И снова, и снова.

На первый взгляд, учёные Дамаска пытаются противостоять разрушительному шторму, который охватывает их цивилизацию, используя свои хрупкие знания, но обычные биологические методы контроля не оказывают никакого влияния на ноданскую химию, и где бы ни были достигнуты успехи, цель меняется и адаптируется. Уничтожьте тысячи скоплений бурлящей инопланетной жизни, и достаточное количество выживет, чтобы стать новой парадигмой, устойчивой ко всем усилиям, и это происходит не только благодаря молниеносному размножению и мутации, не только благодаря справедливому обмену генетическим материалом, как у скромных земных бактерий, но и благодаря экспериментам и целенаправленной работе. Мир Нода обладает биологическими механизмами контроля, которые развивались в тесной взаимосвязи с этим веществом, колонией, сущностью и болезнью; бесчисленные существа, которые разработали защитные механизмы и поведение для смягчения такого проникновения. Даже черепахи живут полной жизнью, неся на себе целые парламенты паразитов. Но здесь, на Дамаске: ничего.

Соломон не находится на Дамаске. Его лучше всего описать как инженера, работающего на орбите, родившегося за пределами гравитационного поля и прожившего всю свою сложную жизнь в центре троса лифта, натянутого между планетой с одной стороны и удалённым противовесом с другой. Такие узлы огромны, больше, чем когда-либо было Эгейское море, и они спроектированы для того, чтобы вмещать тысячи людей. Сейчас они вмещают десятки тысяч, переполненные до предела, поскольку жители планеты внизу бегут из своих родных океанов в сомнительную безопасность космоса. Они доставляют партии ссорящихся, испуганных моллюсков на корабли и на огромные искусственные миры, которые, как бусы, украшают орбитальные дороги, и при этом каждый контейнер, прибывающий снизу, полон головоногих, которые голодают, отчаянно нуждаются в помощи и находятся на грани смерти (или иногда просто мертвы, задушены, раздавлены или убиты от шока или отчаяния). Соломонова Корона оплакивает нечто настолько огромное, о чём он никогда раньше не задумывался: не себя, не фракцию или великого художника, не космический корабль или научное начинание. Он пытается научиться горевать о цивилизации, которой тысячелетия, которая рушится на его глазах в режиме реального времени.

Его Досягаемость, связанная с системами его орбитального города-государства, обрабатывает новых прибывших, взаимодействует с продвинутыми системами своих соратников, пытается, пытается и пытается справиться с последствиями катастрофы, освободившись от необходимости понимать все её последствия.

По всему экватору Дамаска разворачивается одна и та же картина: администраторы, подобные Соломону, пытаются создать сеть, которая поймает хотя бы отголосок того, кем когда-то были их люди. Они выводят из гравитационного поля тысячи, гораздо больше, чем рассчитано для любых орбитальных поселений. Они оставляют позади не миллионы, а миллиарды. Ещё миллиарды стали жертвами ужасного, всепоглощающего процесса, который пытается понять их как среду обитания, как средство передвижения, и, в результате изучения, лишь разрушает их на бессмысленные, бесполезные, умирающие части. Эти части, когда всё остальное потеряно, разрушаются ещё больше, пока различие между молекулами земной жизни и жизни Нодана не становится несущественным, а затем они собираются в новые, бурные колонии смелых микроскопических исследователей, которые вновь стремятся к тому полузабытому моменту, когда, как Юсуф Балтиэль и его коллеги, они всё поняли и увидели необъятность вселенной.

Соломон работает. Постоянно прибывают корабли из отдалённых мест, возвращаемые домой с добычи полезных ископаемых, исследований, научных разработок и войн, под влиянием судьбы их родной планеты. В этот решающий момент нет конфликтов. Весь их вид работает как единое целое, даже если всё, что они могут достичь, это ограничение ущерба.

Хрупкое единство гибнет в огне и вакууме, во взрывном паре, которая превращается в расширяющееся облако льда, несущееся вдоль экваториальной линии. Один из узлов лифта открыл огонь по своему соседу, выпустив десятки ракет, чтобы разорвать его на части, выпуская своё водное содержимое в пустоту космоса. Экипаж агрессора подвергается бомбардировке угрозами, жалобами и требованиями разъяснений. Получен ответ: жертва была заражена. Сообщения указывали на то, что чума или паразит, или что бы это ни было за это неясное существо, был занесён на борт, инкубировался в телах беженцев, а затем распространился без контроля среди всех, кто там находился. Нодановский захватчик становится всё более сложным в своём поведении, инкубируясь дольше, прежде чем его попытки понять и контролировать приведут к насильственному разделению его хозяина. Становится невозможно определить при поверхностном осмотре, заражён организм или нет. И никому нет места для таких вещей, как карантин.

Соломон изучает данные, поступающие с уничтоженного узла. Эмоции отражаются на его коже, пока он пытается решить, было ли то, что произошло, героической самообороной или убийством в огромных масштабах. Его Досягаемость анализирует электронные данные, оценивая поток сообщений, искажённые последние сообщения, потерю смысла в сигналах. Досягаемость даёт совет, и Соломон приходит к выводу, что агрессор был прав. Что означает, что никто из них не в безопасности. Что означает, что лифты скомпрометированы.

Соломон взвешивает свои желания, и его решение таково: я хочу жить.

Он отдаёт свои приказы, Досягаемость связывается с Досягаемостями через сеть узла. Это не то, что можно делать легкомысленно, но его раса, обладающая переменчивым характером, принимает важные решения быстрее, чем люди. Корона и Досягаемость, действуя в согласии, немедленно приступают к действиям.

Одновременно, идеально синхронно, он перерезает кабели лифтов. Противовес, подвешенный далеко в космосе на конце своего троса благодаря вращению планеты, улетает, направляясь во внешнюю часть Солнечной системы и дальше. Внутренний кабель, который соединял центральную часть с её точкой крепления на дне Средиземного моря… На этом кабеле находился лифт, в котором находились сотни людей. Соломон знает это, но, вероятно, уже есть те, кто пострадал, и если один, то больше, если больше, то все. Чтобы полностью разорвать все связи с родным миром, буквально, это был единственный способ.