В дикой природе, на Земле, его вид является одним из самых социальных среди его сородичей. Это означает, что хорошее место обитания ограничено, и они терпимо относятся к присутствию друг друга, хотя постоянно происходят драки, изгнания и демонстрации доминирования. Некоторые могут сказать, что человеческие общества часто достигают того же уровня, но на самом деле осьминоги на Земле не имеют семейных связей, и их потомство уплывает с течением. Жители любого осьминожьего города постоянно меняются. И тем не менее, среди таких одиночных существ, это уже начало. Если вы ненавидите своих соседей, вам нужен мозг, который может определить, кого вы ненавидите больше всего, кто сильнее, кто слабее. Вид Пола уже давно живет с понятиями индивидуальности и границ, а также с определенной формой дипломатии. Просто им это не очень нравится.

Нановирус Rus-Califi, введенный с особой осторожностью Дисрой Сенкови, в основном воздействует на эти области мозга. У Пола пока нет потомства, но у других особей в его колонии есть, и молодые особи держатся ближе друг к другу, чем раньше, когда они уплывали по течениям в другие места (или становились добычей для предыдущего поколения). Они также живут дольше. В настоящее время одна особь может прожить около полувека, хотя очень немногие доживают до этого возраста. Наиболее распространенной причиной смерти на данный момент является любопытство. Есть районы моря, где все еще недостаточно кислорода, районы, которые токсичны по другим причинам. Иногда виной является оборудование, с которым они взаимодействуют. Однако в каждой колонии живут несколько поколений, неохотно терпя присутствие друг друга. Если раньше они жили в каменных завалах или огромных скоплениях ракушек моллюсков (их аппетит непреднамеренно приводил к созданию этих архитектурных сооружений), то теперь они живут в ящиках и трубах, а также в отводах вокруг машин для терраформирования, где они могут общаться с Сенкови и с Эгейским Морем.

Понимание мира у Пола 97 эфемерно, лишено человечности. Он висит в водной толще между ангелом и аммонитом. Его Корона – это вихрь инстинктов и эмоций, который, тем не менее, охватывает сложные социальные структуры, которые ему приходится создавать ежедневно, чтобы взаимодействовать с другими обитателями колонии. У него есть представления о более широком мире, об Эгейском море (о резервуарах, которые он смутно помнит), о некоторых видных жителях его мегаполиса, а также о некоторых подсистемах оборудования для терраформирования. Его мир не строго определен. Он не измеряет и не вычисляет его, а просто знает и чувствует в ответ на эти знания. Его маска, это постоянно меняющаяся мозаика кожи и формы, резонирует с этими чувствами гораздо более точно, чем у его предков, или же он сам более активно участвует в этом, так что, если ему захочется, он может проплыть над колонией и выразить свои разочарования или восхищение для других. Быть открытым для его эмоций означает передавать их своим сородичам и влиять на их собственные Короны своими мыслями. Это язык больших жестов и бесконечно точных эмоциональных градаций. Он – художник. Они все – художники. Их сознательный способ взаимодействия передает гораздо больше скрытых смыслов и абстрактных выражений, чем какую-либо конкретную информацию.

Под этим сознательным вихрем скрываются подсознательные разумы его рук, которые распоряжаются тем, что он предлагает. Разрыв между волей и механизмом, который воплощает эту волю в жизнь, увеличился по мере того, как нановирус проникал в более широкие нервные системы вида. Пол решает проблемы как волшебник: мысль, желание, и его Досягаемость (связь, влияние) простирается, чтобы их осуществить. Иногда это означает бой, где тесный контакт между его руками и руками другого навязывает доминирование и одновременно передает информацию от Досягаемости к Досягаемости, создавая целый черный рынок вычислительной мощности, о котором Пол и его сородичи даже не подозревают. В этом партнерстве, где каждая сущность – это своего рода комитет, они добиваются результатов. Сенкови дал им инструменты и перспективу. Хотя они никогда полностью не видят общей картины, в очень реальном смысле они ее постигают. Сенкови, например, не заметил, что геотермальные источники начинают выходить из строя и становятся неэффективными, а что части морского дна становятся неприятно холодными. Для него, находящегося на Эгейском Море, все находится в пределах нормы; его системы не зафиксируют эту проблему в течение многих лет. Для Пола и его сородичей это неприятно, и они боролись, сражались и исполняли сложные танцы и представления, пока не был достигнут невысказанный консенсус. Затем они отрегулировали механизмы или дали указания другим машинам исправить эти механизмы, следуя великому плану, который Сенкови им дал, о том, как одно превращается в другое и как все это складывается в дом. Сенкови позже обнаружит их вмешательство и почешет голову, пытаясь понять, чего они пытались достичь. Эксперимент давно вышел из-под его контроля, но, хотя Пол 97 и другие отдельные осьминоги могут показаться мелочными, эгоистичными и асоциальными, все вместе они обладают мудростью.

Другие колонии общаются с ними, от одного объекта к другому. Некоторые особи путешествуют, ища менее конфликтных соседей, чтобы избежать генетической стагнации. Другие вводят фиктивные заказы на контейнеры и трубы в очередь задач Эгейского моря и создают новые города, ожидающие своих обитателей. Как и прежде, они изучают каждое доступное пространство, физическое и виртуальное. В отличие от катастрофы, которая привела к отключению Эгейского моря (и спасла его), они достаточно понимают, чтобы не сломать что-либо слишком важное.

Пол 97 и некоторые другие имеют концепцию, которую они называют Сенкови. Это сложное понятие, но (несмотря на собственные размышления на этот счет) оно не приближается к традиционному понятию божественности. Человеческие представления о Боге, как правило, связаны с семьей, слишком часто – с отцовской фигурой, и Пол мало что понимает в концепции семьи, и даже если бы понимал, вряд ли испытывал бы к ней привязанность. Но им нравится Сенкови, каким они его себе представляют. Он воплощает доброту, дом и знания таким образом, который не конкурирует с ними, как они все конкурируют друг с другом. Некоторые из них задаются вопросом, является ли он индивидуальностью, как они, но идея другого индивида, который постоянно не раздражает и не вторгается в их пространство, кажется им более чуждой, чем человеческое понимание Дисра Сенкови.

7.

Лортисс чувствовал странное спокойствие, когда Ланте усадила его в лабораторию изоляции и объяснила проблему. Он даже поймал себя на мысли что улыбается. Не может быть, чтобы это было правдой, – сказал он себе. Не может быть, чтобы это было реально . Он вежливо кивал, слушая сканы и изображения, которые показывал Ланте, но этот кусок кости, эти складки серого вещества, это, конечно, не он. Это темное пятно в центре мозга. Это не мы.

И в то же время, это казалось совершенно правдивым и реальным, как будто у него были две противоположные точки зрения, наложенные на одно из изображений мозга. Да, конечно, он не избежал опасностей Нода. О чем он вообще думал? Гулять по чужой планете, собирая образцы, как кто-то собирает ракушки на пляже? Конечно, для таких людей существует неизбежная судьба, или что такое гордыня?

– Вы реагируете на это очень спокойно, – неуверенно сказала Ланте. Конечно, она будет следить за его жизненными показателями, готовая ко всем видам паники. Лортисс отчетливо представлял себе свое сердце и легкие, и все остальное, все это просто пульсировало и работало, как обычно, словно они обсуждали качество синтезированной пищи.

– Я чувствую себя хорошо, – сказал он Ланте, улыбаясь. – Все в порядке.

– Но это может…

– Давайте не делать поспешных выводов. Возможно, ничего не произойдет, – разумно сказал он ей. – Давайте будем взрослыми в этой ситуации.

– Я подготовила некоторые возможные способы воздействия на этот цистический организм, – продолжила Ланте. – В конце концов, его биохимия настолько отличается от вашей, что то, что убивает его, не повредит вашим клеткам. Нам придется практически приостановить вашу иммунную систему, иначе это будет та же самая проблема с чужеродным телом, что и когда он попал в вашу систему.

– Это звучит как неприемлемый риск, – услышал, как говорит сам Лортисс, его главная мысль была сосредоточена на различных рецептах, которые разработала Ланте, и на ее моделях того, как они будут взаимодействовать с организмом и его собственной химией мозга. – Это… в нашем мозге, Эрма. Действительно ли мы хотим начать добавлять еще больше веществ в мой мозг?

– Гав, это может начать поедать твой мозг, – указала она.

– Ты сама говорила, что оно не может взаимодействовать с нашей биохимией, – сказал Лортисс, оставаясь верным своему чувству разума.

– Оно все еще может вызвать огромные повреждения тканей, если оно начнет расти или вылупляться, или что-то в этом роде, – упрямо сказала она.

Лортисс снова улыбнулся. Весь разговор казался странно забавным, но, возможно, это было просто защитным механизмом.

– Эрма, я… давайте не будем торопиться. Давайте… не будем.

Он осознал, что улыбка все еще на его лице, и он не мог ее сдержать. Мир, казалось, слегка желтел по краям, но в то же время он чувствовал невероятное чувство благополучия.

– Все в порядке, все в порядке, нам не следует делать ничего, чтобы… нарушить равновесие, не так ли? Что, если этот курс действий приведет к тому, чего мы хотим избежать?

Слова звучали странно для него, хотя он и не совсем понимал, в чем проблема. Странно было и Ланте, потому что она нахмурилась, глядя на него. Он внезапно очень остро почувствовал пространство и расстояние вокруг них и между ними, как будто оно было огромным, как будто он сам был огромным. Он рассмеялся, почувствовав, как головокружение на мгновение усилилось, а затем стихло.

Что-то должно быть не так, потому что Ланте смотрела на него с большей тревогой, а не с меньшей. Он снова рассмеялся, пытаясь успокоить ее. Очевидно, она не была успокоена, но он не мог сдержать улыбку, несмотря на боль в лице.

– Гав…?

У Ланте в руках был шприц, первое из ее средств, предназначенное для борьбы с паразитом, находящимся в цисте в его мозгу. Это, безусловно, было бы хорошей вещью. В долгосрочной перспективе. Лортисс почувствовал неуверенность. Сейчас с ним все в порядке, очевидно. Он видел прогнозы Ланте. Существует небольшой, но реальный риск повреждения его мозга, либо из-за химического коктейля, либо из-за чрезмерной реакции его собственной системы на него. Вероятность того, что это действительно повлияет на организм, была гораздо выше, но все же составляла менее двадцати пяти процентов. Ланте действовала осторожно.

Хорошо, конечно. И все же, это казалось слишком рискованным. Он был против этого. Они не должны рисковать хрупкой стабильностью, которую они создали внутри него. Он посмотрел в глаза Ланте:

– Ты видишь, – сказал он ей. – Ты видишь, я чувствую себя хорошо, нормально. Мне это все не нужно. Просто оставьте нас такими, какие мы есть. Все хорошо, Эрма. Я даже лучше, чем был, я выздоровел, я вышел из периода восстановления. Посмотри.

И он сделал небольшой прыжок, чтобы показать ей, насколько он контролирует свои двигательные навыки.

– Но это больше, чем просто выздороветь, понимаешь? Я чувствую… пространство, столько пространства. Мы не понимали, насколько все это огромно. Посмотри, как далеко мы зашли, Эрма! Расстояния, о которых мы даже не могли себе представить, контакт с такой чуждой средой! Ты не можешь просто стереть это лекарствами. Мы видим здесь такие вещи.

Улыбка стала шире, болезненной, трудно было говорить, но слова продолжали звучать.

– Такая структура и сложность, о которой мы никогда не могли себе представить, все эти воображаемые места.

Он начал добавлять и удалять элементы из планов лечения Ланте на общем виртуальном дисплее, наслаждаясь тем, как элементы просто исчезают, возвращаясь обратно в мир фантазий.

– Не пытайтесь отнять это у нас, теперь мы наконец-то понимаем, как все это работает.

Его голос дрожал от искренности, или от чего-то другого.

– Мы понимаем так много, Эрма, это невероятно, немыслимо, едва ли можно понять, и тем не менее мы справились, и теперь мы видим все, все эти пространства, игровые площадки, способы существования, и за всем этим есть ты и Юсуф и Калвин, и за ними – еще больше пространств, и этому нет конца, и мы можем заполнить все это и быть всем этим, таким, таким, таким.

Ланте дернулась. Он увидел, как шприц резко двинулся вперед, пытаясь коснуться его кожи. Он отстранился от нее, чувствуя приятную боль в своих суставах, когда заставлял их выполнять непривычные движения, пытаясь найти более эффективный способ передвижения, чем этот неуклюжий способ.

– Давайте не будем мешать всему вот этому, – сказал он и попытался удалить план лечения из системы, но она уже заблокировала файл. И тем не менее, она держалась от него на расстоянии, и он чувствовал странный голод, или, возможно, болезнь, его рот наполнялся этим ощущением. Он отступил назад, пока не почувствовал медицинские шкафы позади себя, и отправил короткую команду через свои имплантаты, чтобы пустой шприц упал ему в руку. Ланте говорила, ее голос звучал успокаивающе, но за ним чувствовалась тревога, несмотря на все ее старания. Она приближалась, одна рука была поднята в успокаивающем жесте, а другая все еще предлагала шприц. Его собственные слова, казалось, распадались в воздухе, и Лортисс понял, что это потому, что он был настолько сосредоточен на настройке своего собственного шприца. Он продолжал кивать, и этого, казалось, было достаточно, чтобы сохранить дистанцию между ними.

Он настроил шприц для забора образца и поднял его на уровень глаз, чтобы показать Ланте, что он сделал. Он чувствовал смутное чувство гордости, как будто, чтобы сделать это, он прошел через сложный логический лабиринт.