Я просыпаюсь от ярких солнечных лучей, проскальзывающих сквозь занавески.

В комнате тихо, только ветер слегка шевелит занавески, и этот легкий шорох кажется единственным звуком во всем мире.

Я вспоминаю, как он лежал на кровати и напитывался энергией Кроума. Как мы осуждали мои планы по выращивании моркови. Я помню его хриплый голос, помню, как его пальцы сжимали мои, и как мне было уютно вместе с ним.

Но он улетел.

Исчез.

Осознание приходит не сразу. Сначала просто мысль, потом тяжесть в груди, а потом — пустота. Такая огромная, что, кажется, может поглотить меня целиком, не оставив даже костей.

Дверь скрипит.

Элис входит с подносом, на котором дымится каша и стоит кружка с травяным чаем. Она старается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.

— Доброе утро, Ингрид, — говорит она тихо. — Я приготовила завтрак. Ты должна поесть.

Смотрю на поднос, но не чувствую ни голода, ни запаха. Каша выглядит серой и безвкусной, хотя я знаю, что Элис готовит лучше всех.

— Поставь на стол, — отвечаю я не своим голосом. Такое ощущение, что он принадлежит не мне, а какой-то другой женщине, которая застряла в этом теле.

Элис ставит поднос, хочет что-то добавить, но я закрываю глаза, давая понять, что не готова говорить. Она вздыхает и выходит, притворив дверь за собой.

Я остаюсь одна.

Потом я заставляю себя встать.

Одеваюсь механически, не глядя в зеркало — боюсь увидеть там свои глаза, пустые и красные от бессонницы. Выхожу во двор и иду к грядкам.

Морковь выросла.

Ботва тянется к солнцу. Крошечные оранжевые корешки уже показались из земли, обещая хороший урожай.

Мы сделали это.

Мы с Маркосом вернули жизнь туда, где была только смерть.

Но радости нет.

Я опускаюсь на колени прямо в мягкую, рыхлую землю и смотрю на эти ростки.

Каждый из них напоминает мне о нем.

О том, как его огонь очищал почву.

О том, как он падал без сил, а я держала его за руку. О том, как он смотрел на меня.

— Ты обещал, — шепчу я, и голос срывается. — Ты обещал, что не уйдешь.

Ветер колышет ботву, но не приносит ответа.

Сзади слышны шаги. Я не оборачиваюсь, прекрасно понимая, что это Кроум. Его походку я узнаю из тысяч: бесшумную, мягкую и осторожную.

Он садится рядом, не спрашивая разрешения. Мы молчим очень долго.

— Ингрид, — наконец произносит он, и в его голосе слышится боль. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но ты должна жить дальше. Ради себя. Ради усадьбы.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. На его серебристые волосы, на бледное лицо. На прозрачные глаза, в которых плещется тревога.

— Ты рад? — спрашиваю слишком нервно. — Ты добился, чего хотел? Он улетел. Ты доволен?

Кроум вздрагивает, словно я ударила его. Его лицо бледнеет еще больше, а в глазах вспыхивает отчаяние.

— Ингрид, это не так. Я никогда не желал тебе зла.

— Ты предупреждал меня, — продолжаю я, и теперь слова льются потоком, не давая ему вставить ни слова. — Ты говорил, что он опасен. Что огонь не может не обжигать. Что он меня бросит. И что? Ты оказался прав? Чувствуешь себя победителем?

Он молчит.

Его руки сжаты в кулаки, и я вижу, как под кожей пульсирует серебристый свет. Магия, которую он сдерживает из последних сил.

— Я хотел защитить тебя, — тихо говорит он, поднимаясь на ноги. — Только и всего. Если ты не веришь мне... что ж, я не могу тебя заставить.

Он разворачивается и уходит в дом, оставляя меня одну среди морковных грядок.

Я сижу в земле до самого заката.

Солнце опускается за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, напоминая мне о Маркосе.

О его чешуе, о его пламени, о его глазах, в которых горел огонь, когда он смотрел на меня.

Вечером Элис снова приносит ужин, но я не притрагиваюсь к еде. Она пытается говорить, но я отвечаю односложно, и она уходит расстроенная.

Я ложусь в кровать, но сон не идет. Глаза открыты, я смотрю в потолок и считаю трещины, которых раньше не замечала.

А потом я чувствую это.

Тепло.

Оно разливается в груди, прямо под ребрами, там, где сердце. Мягкое и пульсирующее. Оно не похоже ни на жар ни на холод страха.

Это что-то другое. Оно напоминает мне прикосновение Маркоса, его руку, которую он клал мне на плечо, на талию и щеку.

Я прижимаю ладонь к груди, и тепло становится сильнее. Будто кто-то посылает мне знак. Будто он чувствует меня так же, как я чувствую его.

— Это ты, Маркос, — шепчу я, и наконец слезы текут по щекам. — Это точно ты. Я знаю.

Я не могу уснуть. Я лежу и слушаю свое сердце, которое бьется в унисон с этим теплом.

А потом слышу голоса.

Они доносятся из коридора. Я узнаю голос Кроума. И второй — мягкий, урчащий, с легкой насмешкой.

Корнелиус.

Я осторожно встаю с кровати, босиком подхожу к двери и замираю, прижавшись ухом к щели.

— Ты думаешь, что помог ей, сказав правду? — голос кота звучит спокойно, но в нем слышится сталь. — Ты сделал только хуже, Кроум.

— Я пытался ее защитить, — отвечает лунный дракон, и в его словах слышится усталость, которую он так старательно прятал днем.

— Ты защищал себя, — отрезает Корнелиус. — Ты боялся потерять ее. Но она никогда не была твоей. Никогда, с самого первого дня. Ты просто не хотел этого замечать.

Повисает тишина. А я слышу, как бьется мое сердце.

— Я знаю, — наконец произносит Кроум. — Знаю. Но мне было больно смотреть, как она смотрит на него. Как улыбается ему. Как тянется к нему. А меня воспринимает только как друга.

— Ты сам выбрал эту роль, — мурлычет Корнелиус. — Она никогда ничего не обещала тебе. И если ты продолжишь терзать себя и ее, ты потеряешь даже то, что имеешь. Ее дружбу. Ее уважение. Свое место в этом доме.

— Я не хочу ее терять, — шепчет Кроум.

— Тогда прекрати. Помоги ей вернуть его. Потому что без него она зачахнет. И ты это знаешь лучше всех.

Шаги удаляются.

Корнелиус уходит в темноту коридора, а Кроум остается стоять у стены, опустив плечи.

Я отстраняюсь от двери, возвращаюсь в кровать и ложусь, глядя в потолок.

Тепло в груди не исчезает. Оно согревает меня, напоминая, что я не одна. Что он где-то там далеко и чувствует меня так же, как я чувствую его.

А где-то в коридоре стоит лунный дракон, который наконец понял то, что я знала с самого начала.

Я никогда не была его.

И никогда не стану.