Я делаю шаг назад и внимательно смотрю на него.

— Звучит пугающе.

— Должно, — кивает он, опуская руку. Золотистые линии под его кожей медленно гаснут. — Все, что действительно меняет нас и будет пугать. Иначе мы бы не сопротивлялись переменам так отчаянно.

— Ты говоришь загадками, как какой-нибудь древний мудрец из легенд, — бурчу я, но отступать дальше не решаюсь.

— Мне четыреста двадцать три года, Ингрид. Я и есть древний мудрец из легенд, — усмехается Маркос. И впервые за весь разговор в его голосе проскальзывает нечто похожее на юмор. — Хотя мудрецом меня называют редко. Обычно предпочитают "чудовище", "проклятие" или "летающая смерть".

Несмотря на напряжение, я чувствую, как уголки моих губ дергаются.

— "Летающая смерть"? Серьезно?

— Люди не отличаются особой фантазией, когда дело касается прозвищ, — пожимает он плечами. — Но мы отвлеклись. Ты спросила, что дальше.

Он подходит к столу у противоположной стены, где лежат какие-то свитки и карты. Его движения плавные, выверенные — как у хищника, который всегда знает, где находится его добыча.

— Расскажи мне о том моменте. Когда тебя предали.

Мое тело мгновенно каменеет.

— Зачем? Ты же и так все видел.

— Я видел картинки. Обрывки. Эмоции, — поворачивается он ко мне. — Но я не слышал, как ты это описываешь. А в этом вся разница. Когда ты молчишь о ране, она гниет. Когда говоришь, то начинает заживать.

— Ты хочешь, чтобы я просто рассказала? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Да. Без прикрас. Без попыток выглядеть сильнее или слабее. Просто правду.

Я сглатываю. Горло сжимается, как будто чья-то невидимая рука сдавливает его.

— Не могу.

— Можешь, — спокойно возражает Маркос. — Просто боишься. А это разные вещи.

— Какая, к черту, разница? — срываюсь я. — Результат один и тот же!

— Нет. — Он делает шаг вперед, и его глаза вспыхивают золотом. — Когда ты не можешь, ты бессильна. Когда боишься — у тебя есть выбор. И ты его делаешь каждую секунду. Продолжать бояться или шагнуть через страх.

Я чувствую, как внутри поднимается волна злости.

— Легко тебе говорить! Ты дракон! Тебя невозможно ранить так, как ранили меня!

— Ты ошибаешься, — его голос становится тише, но от этого не менее пронзительным. — Драконы помнят все. Каждую потерю, каждое предательство, каждую боль за сотни лет. Мы не забываем, Ингрид. Никогда. Наша память — это и благословение, и проклятие. Так что не говори мне, что я не знаю, каково это.

Что-то в его тоне заставляет меня замолчать. Я вижу тень, пробежавшую по его лиц

— С тобой что-то произошло? — тихо спрашиваю я.

— Сейчас не об этом, — отрезает он, но я вижу, как он напрягается. — Сейчас речь о тебе.

Я стою, чувствуя, как внутри бушует буря.

Часть меня хочет развернуться и уйти. Захлопнуть дверь, спрятаться, забыться.

Но другая часть, которая проснулась здесь, в этом чужом мире, шепчет, что Маркос прав.

Что молчание не спасает.

Оно только консервирует боль.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Хорошо. Но я не знаю, с чего начать.

— С того момента, когда ты поняла, — подсказывает Маркос, усаживаясь на край стола. Его поза расслабленная, почти небрежная, но взгляд не отпускает меня ни на секунду.

Я закрываю глаза.

Делаю глубокий вдох.

— Я поняла не сразу, — начинаю я, и слова даются с трудом, словно каждое приходится вытаскивать клещами. — Сначала мне казалось его поведение немного странным. Рома стал отдаляться. Меньше писал, реже виделся. Говорил, что работа, проекты, усталость. Я верила. Потому что хотела верить.

Маркос молчит. И эта тишина совершенно не давит на меня. И не создает ощущения тяготы.

— А потом я увидела их вместе, — продолжаю я, и голос начинает дрожать. — На той самой вечеринке. Рому и мою лучшую подругу. Они стояли в углу, и он смотрел на нее так, как когда-то смотрел на меня. И я поняла. Все сразу. Все эти месяцы лжи, отговорок, фальшивых улыбок.

Я открываю глаза, и мир немного плывет.

— Я подошла к ним. Спросила, что происходит. И знаешь, что было хуже всего? — Я неестественно смеюсь. — Они даже не попытались отрицать. Просто посмотрели на меня с какой-то жалостью. Как будто я была помехой, от которой наконец-то можно избавиться.

— И что ты сделала? — тихо спрашивает Маркос.

— Ушла, — шепчу я. — Просто развернулась и ушла. Но Рома догнал меня. И мы поругались. А потом он толкнул, я упала, ударилась головой и все. Дальше темнота.

Я обрываю себя, потому что дыхание сбивается, а в глазах предательски жжет.

Тишина снова повисает в комнате.

— Ты злишься на них, — говорит Маркос.

— Да, — выдыхаю я. — Да, черт возьми, злюсь! Злюсь на Рому за ложь. На нее — за предательство. На себя — за слепоту. На весь мир — за то, что это вообще произошло!

Слова вырываются наружу, как прорвавшаяся плотина, и я чувствую, как внутри становится немного легче.

— Хорошо, — кивает Маркос, и в его глазах вспыхивает удовлетворение. — Вот это уже правда. Это и есть начало.

Он встает и подходит ко мне. Неожиданно кладет руку мне на плечо. Его ладонь горячая, почти обжигающая, но не причиняет боли.

— Ты только что сделала первый шаг, Ингрид. Признала свою ярость. Теперь научимся ее направлять.

Я смотрю на него снизу вверх, и впервые за долгое время чувствую не пустоту. Мне, кажется, забрезжила какая-то надежда.

— И как мы это сделаем?

Маркос медленно улыбается.

— Завтра утром. Я покажу тебе, что значит гореть, не сгорая.