Нашего проводника звали Ахмед.

Когда я спросил про его возраст, тот ответил, что ему двадцать лет, но на вид я бы больше шестнадцати ему не дал. Впрочем, внешность обманчива. Он плохо говорил по-русски, но зато на пушту объяснялся достаточно неплохо. Иногда переходил на урду.

Еще при выходе из Дульмиры, я спросил, знает ли тот где поблизости есть толковый врач, на что тот ответил, что знает и это как раз по пути. Когда он увидел раненого Савельева, ему все сразу стало понятно.

— Переломы он тоже лечит. Все лечит. Только не сразу.

Мы шли за ним уже около часа, когда он вдруг остановился, поднял руку.

— Вот этот кишлак, — сказал он, показывая вниз, в небольшую долину, где к скалам примостилось несколько одноэтажных домов, окруженных каменными стенами. В некоторых из них горел тусклый свет. — Там живет доктор. Русский.

Я переглянулся с Савельевым. Тот держался, но ему требовалась перевезка. Нужен был нормальный врач, а не уколы обезболивающего и полевые перевязки на скорую руку.

— Русский? — удивленно переспросил я. — Откуда он здесь?

Ахмед пожал плечами.

— Я не знаю, но говорят, что раньше он был солдатом. Больше двух лет провел в плену у афганских моджахедов во время войны, на границе. Душманы держали его долго, даже заставили принять ислам. Он военный врач, поэтому его не убили. Когда все закончилось и душманы были разбиты, он сбежал и теперь живет здесь. Лечит всех, кто бы ни пришел. Деньги не берет. Только еду, вещи и лекарства, если есть.

— Тогда веди, — сказал я.

Кишлак и в самом деле был маленький — десятка два глинобитных домов, прилепленных к склону. Никаких признаков военных, никаких патрулей. В это время суток улочки и переулки были почти пусты. А те жители, что попадались на пути, на нас почти не обратили внимания.

Дом доктора стоял на отшибе. Одноэтажное строение из камня и глины, с плоской крышей и маленьким двориком, где сушились какие-то травы. Ахмед постучал в дверь, что-то крикнул. Дверь открылась, и на пороге появился он.

Человек лет сорока пяти, невысокий, коренастый, с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице. Одет в местное — шаровары, рубаха, поверх жилет, а под ним угадывалась старая тельняшка. По загорелому лицу было видно, что он не мусульманин. Глаза были усталые, но взгляд внимательный, оценивающий.

Он посмотрел на меня, потом на Савельева, и что-то дрогнуло в его лице.

— Что случилось? — спросил он на русском. Голос хриплый, с непривычным акцентом, но слова правильные.

— Десантировались, ветер на скалу кинул. У товарища рука сильно пострадала. Нужна помощь.

— Ясно! — он быстро посмотрел по сторонам, затем кивнул. — Заходите!

Мы зашли внутрь. В доме было чисто, пахло травами, спиртом и еще чем-то отдаленно знакомым. На стенах — полки с банками, склянками, пучками сушеных растений. В углу — топчан, накрытый чистой тканью.

— Садись, — кивнул он Савельеву. — Руку показывай.

Я помог Лехе снять куртку, размотал покрытую пятнами крови перевязку. Доктор присвистнул, когда увидел распухшие пальцы.

— Давно?

— Со вчерашнего вечера, — ответил я.

— Дурак, — бросил он, обращаясь к Савельеву. — Надо было сразу вправлять. Теперь воспаление. Хорошо, что пришли. Еще сутки — и можно было бы резать. Ладно, сейчас попробую что-нибудь сделать.

Вообще-то, вправлять такие переломы тоже опасно, можно еще хуже сделать, если нет опыта в таких делах. Именно поэтому и я не стал лезть туда, где ничего не соображаю. Будь с нами Док, тот бы сразу нашел верное решение и сделал все необходимое. А так, я просто обездвижил конечность, обмотав толстым слоем бинта.

Врач быстро засучил рукава, достал из-под топчана потертый саквояж. Оттуда — инструменты, какие-то склянки. Я помогал, как мог: подавал, держал, когда нужно. Леха стиснул зубы, когда доктор начал вправлять пальцы, но не издал ни звука.

— Кость не сломана, — сказал тот, заканчивая осмотр кисти. — Но вывих достаточно серьезный. Я не рентген, но скорее всего, все так и есть. Два пальца сломаны, но я их поставил. Теперь нужен покой, противовоспалительное и антибиотики. — Он полез в саквояж, достал ампулы, шприц. — Повезло, есть еще запасы. Американские. Остались с тех времен, когда ЦРУ кормило наших душманов. А теперь мне отдают за еду.

— Ты вообще кто? — спросил я, глядя, как он ловко ставит укол Савельеву. — Врач?

— Был. — Он усмехнулся, но без веселья. — Когда-то. В Союзе закончил учебу, стал фельдшером. Потом армия, Афганистан. Был прапорщиком медицинской службы. В восемьдесят пятом попал в плен. Душманы хотели меня обменять, но что-то не срослось. А я врач, когда они узнали, меня увели вглубь территорий оппозиции. Лечил их, их семьи. Принял ислам. Потом, когда война кончилась, уже некуда было возвращаться. После женился. Вот так и живу.

— Не хочешь домой?

Он посмотрел на меня выразительным взглядом.

— Домой? Куда, в Союз?

Я лишь кивнул.

— Нет. Там меня никто не ждет. Четыре года прошло. Наверняка я числюсь погибшим или пропавшим без вести, родственников там почти не осталось. Да и те что остались, похоронку получили. Забыли уже. А здесь… Здесь я нужен. Лечу, помогаю тем, кому нужно. Русских, афганцев, пакистанцев. Война не кончилась. Она просто стала другой. — Он перевязал руку Савельеву, зафиксировал поплотнее свежими бинтами и соорудил новую перевязь. — Все. Теперь покой. Дня три не напрягать. Антибиотики и противовоспалительные колоть нужно. Я так понимаю, вы пытаетесь в Союз вернуться, раз вас Ахмед ведет?

— Да. Только трех дней у нас нет, — сказал я. — Нам нужно к границе.

Доктор подумал немного, кивнул. Достал из саквояжа еще несколько ампул, сунул мне в карман.

— На некоторое время хватит. И бинты. Менять каждый день, обрабатывать, промывать. Иначе заражение.

Я кивнул. Нужно было заплатить за оказанную помощь. Полез в карман, но он остановил меня.

— Не надо. Денег я не беру, это все знают. А вот еда и одежда… — он повернулся к нашему проводнику, что все это время молчал, стоя в тени. — Ахмед, во дворе, под навесом, есть схрон. Знаешь?

— Знаю, — кивнул тот.

— Покажи им. Возьмите, что нужно. Одежду, продукты, воду в бочке наберете. — он посмотрел на меня. — Оружие нужно?

— Свое есть, — ответил я.

— Тогда больше вам тут делать нечего, уходите. Сейчас уже поздно, но лучше идти сейчас. И кстати, до границы слишком далеко… Про людей генерала Хасана слышали?

Конечно же это имя мне говорило о многом. Это тот самый генерал, из-за которого я едва не погиб в прошлый раз. После нашей спецоперации, его обескровленная армия разбежалась.

— Слышал, — сказал я. — А что?

— Остатки его людей обитают на северо-западе Пакистана, у иранской границы. Нападают на караваны, на торговые колонны. Раз уж вы хотите перейти границу, то лучше всего там. Но нужно быть осторожными. Все, уходите. Уже поздно.

И верно. Он провозился с Савельевым почти два часа. Сейчас была глубокая ночь.

Ахмед вывел нас во двор, откинул брезент в углу. Под ним оказался небольшой деревянный ящик, а в нем тайник — несколько мешков, тюки с одеждой, канистры с водой, вяленое мясо, консервы. Мы быстро переоделись: вместо мокрой от пота и грязной рваной одежды моджахедов — чистая местная. Я оставил при себе только пистолет и нож. Все, что могло выдать в нас иностранцев, сунули в мешок и завалили камнями здесь же.

— Так надежнее, — сказал я Савельеву. — Если остановят, мы — местные охотники. Или торговцы. У обоих борода более-менее соответствует легенде. Ахмед, если что, ты будешь говорить. Мол, мы туристы из Ирана.

— Я понял, — кивнул парень.

Мы вышли из кишлака через минут двадцать. Доктор некоторое время еще стоял на пороге, смотрел нам вслед. Я обернулся, кивнул. Он ответил тем же.

— Спасибо за оказанную помощь!

— Живите, — ответил он. — И больше сюда не возвращайтесь.

Мы двинулись дальше.

Ночь была темная, душная. Безлунная. Ахмед шел впереди, уверенно, не сбавляя шага. Я — следом, помогая Савельеву. Рука его была зафиксирована, антибиотики начали действовать, жар спал. Но силы само собой еще не вернулись. Ему после такого ранения в норму приходить недели две, не меньше. И то, если в госпитале толковый врач попадется.

К утру мы вышли в широкую долину. Внизу, у подножия холма, рядом с небольшим одиноким сараем стоял старенький пикап «Тойота» белого цвета, но основательно заляпанного грязью.

— Наш, — сказал Ахмед. — Хозяин дает за деньги. Мы доедем до границы. Ключи у меня есть.

Я не стал задавать лишних вопросов. В конце концов, ХАД давно работали в Пакистане и многие моменты были отлажены. Завербованный Ахмед — не исключение.

Он сел за руль, я — рядом с ним, Савельев — в кузов, на мешки. Двигатель завелся без проблем, и мы покатили на север.

— Так, теперь я вам расскажу, какой будет дальнейший план. Граница, которую мы будем переходить, не с Афганистаном, — сказал Ахмед, когда мы выехали на более-менее ровную дорогу. — Мы едем к границе с Ираном. Там проще перейти, есть договоренности с пограничниками. А уже оттуда — в Афганистан. Проведу вас, а потом сам обратно.

— А ты доедешь?

— Доеду. В прошлый раз же доехал.

— Ясно. А почему там перейти проще?

— Потому что на территории страны был ликвидирован влиятельный гость. Пакистанцы сейчас все дороги перекрыли. Ищут тех, кто мог иметь к этому отношение. Ахмад, на которого я работаю, считает, что все это чушь и никого они не найдут, потому что даже не знают, кого искать. Но предполагают, что это могли быть русские. Или индийцы. Никто не знает. А на иранской границе — договоренность. Кто-то из афганских генералов договорился.

Я усмехнулся про себя. Хан. Это мог быть только он. Значит, Лейла была права.

— А что там врач говорил насчет Хасана? — спросил я.

Ахмед помрачнел.

— Это правда. После того как их разбили, они разбежались по горам. Часть из них еперь мародерствует. Грабят кишлаки, нападают на машины. Дороги неспокойные. Но мыпроскочим.

Мы ехали молча. Дорога петляла между скалами, иногда уходила в ущелья, потом снова поднималась на перевалы. Пыль стояла столбом, солнце пекло немилосердно. Я смотрел на проплывающие мимо горы и думал о доме.

Лена. Она должна была родить со дня на день. Я помнил ее лицо, когда уезжал. Она не плакала, не просила остаться. Просто терпеливо сказала: «Возвращайся». И я возвращался. Всегда возвращался.

А в голове всегда предательски проскакивала мысль — вдруг этот раз станет последним? И что тогда? Ребенок вырастет без отца, Лена останется одна… Я гнал эти мысли прочь, но иногда они возвращались.

В пути мы провели около суток. За это время миновали почти двести километров. Двигались строго на северо-запад, в сторону Ирана. В пикапе был запас горючего, запасное колесо, а большего не требовалось.

— Максим, — окликнул Ахмед, к вечеру следующего дня. — Ты спишь?

— Нет. Так, дремаю. Думаю.

— О доме?

Я посмотрел на него. Парень смотрел на дорогу, но в профиль было видно, что он улыбается.

— О доме, — признался я.

— Хорошо иметь дом, — сказал он. — У меня тоже есть дом. Там, в горах. Мать, отец, братья. Я вернусь, когда заработаю. Мне хорошо платят, чтобы я иногда помогал таким, как вы. Это нормально.

— А когда же ты намерен вернуться?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Но я все равно вернусь. Скучаю по семье. И ты скучаешь, это видно.

Савельев в кузове, снова задремал. Он почти все время спал. Днем я накрыл его влажными тряпками, вымоченными в реке. По такой жаре это была необходимая мера. Я проверил его — дышит ровно, рука вроде бы выглядела получше, лицо бледное, но не такое, как раньше. Лекарства действовали.

— Сколько нам еще? — спросил я.

— До границы? Километров тридцать.

Дальше дорога оказалась хуже, чем я думал. Местами приходилось объезжать завалы, местами — пробиваться через мелкие реки, где мосты были в аварийном или полуразрушенном состоянии. Ахмед вел машину уверенно, объезжая опасные участки, но скорость была низкой.

К границе выехали часа в четыре утра. Впереди, в дымке, угадывались горы — это уже Иран. В нескольких километрах от нас — КПП. Сравнительно небольшое — такие пересекать проще. Несколько бетонных блоков, шлагбаум, вышка с наблюдателем. Пакистанский флаг. Иранский — чуть дальше, за нейтральной полосой.

— Дальше пешком? — спросил я.

— Нет. На машине. Договоренность есть.

Ахмед подъехал к шлагбауму. Из будки вышел пакистанский пограничник, сонный, небритый. Что-то спросил. Ахмед ответил, показал какие-то бумаги, что лежали в бардачке. Пограничник посмотрел на меня, на Савельева, махнул рукой своим. Шлагбаум поднялся.

— Все, что ли? — не поверил я. — Что-то подозрительно легко!

— Ну да, — кивнул Ахмед. — Говорю же, договорились. Они деньги любят. Все их любят.

Мы без проблем пересекли нейтральную полосу.

Иранский пост выглядел более серьезно. Новые бетонные укрепления, несколько солдат с автоматами, офицер в новенькой форме. Но и здесь сработала договоренность. Офицер внимательно осмотрел документы, потом водителя и пассажиров. Спящий Савельев его заинтересовал больше всего, но вопросов он не задавал.

Спустя пару минут, кивнул, что-то сказал на фарси. Солдаты открыли ворота.

Мы въехали на иранскую территорию.

Ахмед облегченно выдохнул, я тоже. Савельев приподнялся в кузове, огляделся.

— Проехали?

— Проехали, — ответил я. — Остался последний рывок.

Теперь дорога шла на северо-восток, к афганской границе. Здесь было спокойнее — патрулей почти не было, только редкие посты, которые пропускали нас без вопросов. Ахмед гнал машину, стараясь наверстать упущенное.

— Сколько до границы? — спросил я.

— Около полутора часов. Если никто не помешает.

К сожалению, помешали. И едва не нашпиговали свинцом.

Мы выехали на открытый участок, когда впереди показалась засада. Три пикапа, перекрывших дорогу, и люди с автоматами. Не военные — оборванные, злые. Бородатые морды, одежды, оружие вразнобой. Все стало ясно — мародеры Хасана. Те самые, про кого предупреждал врач.

— Твою мать, — выдохнул я. — Ахмед, жми!

Тот вдавил педаль в пол. Пикап заревел двигателем, рванул вперед, подпрыгивая на камнях. Сзади застрочили автоматы, пули застучали по бортам, выбивая искры. Я пригнулся, вытащил пистолет, но стрелять было бесполезно — слишком далеко.

— Быстрее! — заорал я.

Ахмед и так жал. Мы проскочили левее пикапов, накрыв их клубами пыли. Сзади еще стреляли, пули свистели то справа, то слева. И все же, мы проскочили. И хорошо, что не стреляли — это был бы лишний способ преследовать нас и дальше.

Я перевел дух. Савельев лежал в кузове, прижимая перевязанную руку. Ему там было сложнее всех.

— Жив? — спросил я.

— Жив, — ответил он. — В который раз.

Через полчаса мы были у афганской границы. Здесь уже не было постов — только старый пограничный столб и колючая проволока, местами порванная. Ахмед остановил машину.

— Дальше пешком, — сказал он. — Километра полтора, за той грядой. Там вас ждут.

Я вылез из кабины, помог Савельеву спуститься. Ахмед протянул мне руку.

— Удачи, вам. Возвращайтесь домой, вам это нужнее.

— Спасибо, парень. И тебе.

Мы двинулись к проволоке. Перелезли через нее, спустились в сухой ров. Прошли несколько сотен метров, затем свернули за гряду. С той стороны, за небольшим холмом, нас уже ждали.

Вертолет стоял в низине, прикрытый маскировочной сеткой. Рядом — несколько человек в советской форме. И знакомый силуэт у открытой двери.

— Дорин, — усмехнулся я.

— Товарищ Громов! — он кивнул. — Снова по вашу душу! А это кто такой? — он показал на Савельева.

— Свой. Руку на задании повредил, но доктор сказал, что жить будет, если вовремя помощь окажут. Вывезешь нас?

— Забирайтесь. Сделаю в лучшем виде.

Мы забрались в вертолет. Дорин поднял машину, и его «Абакан» взмыл в небо, уходя на север.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза и облегченно выдохнул. Внизу проплывали горы, ущелья, редкие огоньки кишлаков. Где-то там осталась долина Сват, крепость, превращенная в руины и террорист, который хотел устроить джихад в моей стране.

Он не успел. Не смог. И никто не сможет.

Мы все сделали, пусть и совсем не так, как планировалось.

— Гром, — донесся голос Дорина в наушниках. — Игнатьев передал слова Хорева: «Жду с докладом. И чтоб оба были живые».

Я усмехнулся.

— Передай — оба живые. Скоро будем.

Вертолет уверенно шел на северо-запад. Внизу уже была афганская земля — чужая, но знакомая. До Кабула оставалось минут сорок полета.

Я закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Впервые за последние дни. Впервые за эту долгую, бесконечную операцию, которая началась в Кабуле, прошла через Пакистан, Иран, и вот теперь заканчивалась здесь, снова в небе над Афганистаном.

Бен Ладена больше не было.

Теракт не случился.

Люди в Волгограде, внизу, у плотины, ничего не знали. Они спали, жили своей жизнью, не подозревая, что где-то там, в горах, двое русских разведчиков только что предотвратили катастрофу, которая могла смыть их дома, их семьи, их будущее. Все потому, что без личной команды террориста, его люди ничего сами не сделают. Им просто никто не заплатит.

— Гром, — громко позвал Савельев, не открывая глаз. — А что дальше?

Я подумал. Что дальше? Отчет Хореву, разбор полетов, возможно — выговор. А может, и нет. Мы сделали то, что должны были. Остановили врага до того, как он ударил.

— А дальше, Леха, — сказал я, — домой. Жена у меня скоро родит. А у тебя?

Он открыл глаза, усмехнулся.

— А у меня — работа. КГБ без дела не сидит. Да и семья тоже заждалась.

— У тебя семья есть?

— Конечно! Ты же не думал, что я тут сам по себе⁈ Жена, ребенок. Но сначала — госпиталь. Я, пожалуй, отлежусь там пару недель. Устал, что-то очень.

— Правильное решение.

Вертолет снижался. Внизу показались строения Кабула. Я смотрел на них и чувствовал, как отпускает напряжение, которое копилось сутками. Как уходит страх, боль, усталость. Остается только понимание — мы сделали это. Мы победили, пусть и таким радикальным способом. На угрозу нужно реагировать соответствующе. Мы показали, как нужно.

Но я знал: это не конец. Бен Ладен мертв, но его идеи — нет. Будут другие. Другие войны, другие угрозы. И где-то там, в будущем, нас снова позовут. Потому что это наша работа.

Но сейчас — домой. К жене, семье.

Вертолет коснулся земли. Аппарель открылась, и в лицо ударил сухой, горячий воздух. Я спрыгнул на бетон, помог спуститься Савельеву. На летном поле уже ждали: Игнатьев, Лейла, наши ребята, вернувшиеся из Волгограда. А вот Хорева не было, он либо в штабе, либо в Москве.

— Здорова, командир! — крикнул Шут, бросаясь ко мне. — Живой? Руки-ноги на месте?

— Живой, — ответил я, обнимая его.

Игнатьев подошел, посмотрел на меня долгим взглядом. Я ждал чего-то вроде выговора, но тот протянул руку и произнес:

— Макс, рад тебя видеть живым и здоровым! Генерал ждет. Правда, настроение у него дрянь…