Утро встретило нас грязью и капелью.

Снег ещё лежал по углам дворов и под заборами. С крыш капало так, что приходилось идти по середине улицы, иначе рисковал получить за шиворот струю ледяной воды. Солнце светило ярко, но тепла от него было мало — ветер с реки пробирал до костей.

Мы с Макаром шли на рыбный рынок.

Пацан шагал рядом, засунув руки в карманы и хмуро глядел под ноги. Он был не в духе с самого утра — то ли не выспался, то ли думал о чём-то своём. Я не лез с расспросами. Пусть поварится в своих мыслях.

Он заговорил на полпути.

— Саш, — голос его был хриплым от утреннего холода. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Позавчера вечером… Ты же был на совете у этих. У купцов.

— Был.

— И что? — он поднял голову и посмотрел на меня. — Они же тебя боятся теперь. После Илариона… Они бы тебе всё отдали. Почему ты не взял их склады? Почему не стряс золото?

Я усмехнулся. Макар мыслил как уличный пацан, которым и был. Увидел слабость — бей, отбирай, забирай себе. Логика выживания в портовых трущобах.

— Давай так, — сказал я. — Допустим, я беру их склады. Что дальше?

Макар пожал плечами.

— Ну… У тебя будет мясо. Мука. Рыба. Бесплатно.

— Бесплатно, — я кивнул. — А кто будет эти склады пополнять?

— Они… — Макар нахмурился. — Купцы будут.

— Верно. Купцы будут. А если они решат, что им это надоело? Если они скажут — забирай свои склады, а мы уходим? Что тогда?

Макар молчал. Он начинал понимать.

— Возьмёшь их золото — станешь их должником, — продолжал я. — Заберёшь склады — будешь зависеть от их поставок. Любой подарок — это крючок. Сегодня они дают, завтра требуют взамен. Послезавтра ты уже не хозяин, а их прислуга, которая делает то, что ей велят.

Мы обошли огромную лужу, в которой отражалось серое небо.

— Не надо требовать куски от чужого пирога, Макар, — сказал я. — Надо печь свой. Понимаешь разницу?

— Не совсем, — честно признался он.

— Смотри. Сейчас Гильдия душит город. Хочешь торговать — плати. Нет денег — убирайся. Из-за этого люди уходят, город беднеет, денег всё меньше. А если открыть рынок? Убрать эти дурацкие поборы?

Макар слушал, наморщив лоб.

— Тогда люди поедут сюда, — продолжал я. — Купцы, ремесленники, мастера. Они привезут товары, деньги и идеи. Город станет богаче. В десять раз богаче, чем сейчас. Если ты строишь дороги, по которым идут деньги, тебе не нужно ничего просить. Тебе всё принесут сами. Те же самые купцы и принесут, только чтобы быть в твоем мире и зарабатывать крохи от твоего пирога.

Макар долго молчал, переваривая услышанное.

— То есть… — он заговорил, медленно подбирая слова. — Ты не хочешь забрать то, что есть. Ты хочешь сделать так, чтобы всего стало больше. И тогда твоя доля тоже вырастет?

— Именно.

— Хитро, — он усмехнулся. — Очень хитро.

— Не хитро. Умно, — я потрепал его по плечу. — Запомни это, Макар. Хозяин завоевывает и идет вперед. Он строит так, чтобы к нему несли всегда. Расти, иди вперёд, а остальное приложится.

Мы свернули на улицу, ведущую к рыбным рядам. Впереди уже слышался гомон торговцев и тянуло запахом реки.

Макар шёл рядом и задумчиво молчал. Укладывал в голове.

Хороший пацан. Через пару лет из него вырастет серьёзный мужчина.

* * *

Рыбные ряды встретили нас гомоном и вонью.

Вдоль причала тянулись прилавки, заваленные уловом. На них лежали щуки, лещи, окуни, судаки. Рыба лежала на мокрых досках, блестела чешуёй, таращилась на нас мёртвыми глазами. Торговцы орали, зазывая покупателей, женщины торговались, мальчишки шныряли между рядами, таская корзины.

Обычное утро на рыбном рынке.

Необычным было другое — меня узнали.

Краснорожий торговец в заляпанном фартуке поднял голову, увидел меня и осёкся на полуслове. Затем поклонился.

— Александр Владимирович! Доброго утречка!

За ним поклонился второй. Третий. Волна пошла по рядам — люди оборачивались, толкали соседей локтями, снимали шапки, отступали в сторону.

— Александр Владимирович! — ко мне подскочил молодой торговец с заискивающей улыбкой. — Свежайший судак! Только с воды! Для вас — особая цена!

— Стерлядь есть? — я остановился у его прилавка. — Живая?

— Стерлядь? — он замялся. — Была утром, да разобрали уже… Но я могу послать мальчишку к лодкам…

— Не надо, — я повернулся к Макару. — Сегодня рыба на тебе.

Макар вскинул голову и усмехнулся.

Затем он медленно и аккуратно закатал рукава. Сначала левый, потом правый. Это был его ритуал, после которого Макар становился другим человеком. Утренняя хмурость отступила, черты заострились, в глазах вспыхнул тот голодный огонь, который я заметил в нём ещё при первой встрече.

— Понял, — сказал он коротко.

И пошёл.

Я двинулся следом, не вмешиваясь. Сегодня был его экзамен.

Макар прошёл мимо красивых прилавков с разложенной рыбой, даже не посмотрев на них. Городские покупатели не знали того, что знал он — на прилавках лежит вчерашний улов, а то и позавчерашний. Его чистят, моют, чтобы выглядел свежим, но рыба уже мёртвая и начала портиться.

Макар шёл к причалам, минуя торговые ряды.

Рыбаки только вернулись с лова. Они вытаскивали бочки с уловом, переругивались, торговались с перекупщиками. Здесь не было красивых прилавков и зазывал, зато можно рассчитывать найти свежайший товар.

Макар подошёл к ближайшей лодке и заглянул в бочку.

— Эй, малой! — рыбак, здоровенный мужик с обветренным лицом, нахмурился. — Чего надо?

Макар не ответил. Он запустил руку в бочку и вытащил щуку. Осмотрел жабры — бледноватые. Надавил на бок — палец оставил вмятину, которая медленно выправлялась. Понюхал.

— Снулая, — сказал он и бросил щуку обратно. — Часа три как сдохла.

Рыбак открыл рот, чтобы возразить, но Макар уже перешёл к следующей бочке.

Судак — глаза мутные.

Лещ — чешуя отходит.

Окунь — слизь не та.

Я наблюдал, как он работает. Работа в харчевне и дедовы наставления научили его понимать рыбу лучше, чем большинство поваров, которые готовили её всю жизнь.

— Там смотри, — я кивнул на лодку, которая только что причалила.

Макар метнулся туда.

Рыбак ещё не успел вытащить улов, а Макар уже стоял рядом и смотрел в бочку, где билось что-то большое.

— Это что там? — спросил он.

— Стерлядь, — рыбак ухмыльнулся. — Красавица. Еле вытащил.

Макар перегнулся через борт. Рыбина была огромная, локтя полтора в длину. Она билась в бочке, разевала рот, хлестала хвостом по воде.

— Дай, — Макар протянул руку.

Рыбак помог ему вытащить стерлядь. Макар ухватил её за жабры и поднял к глазам. Жабры были ярко-красные, почти алые. Слизь прозрачная. Глаза чистые и блестящие. Мясо под пальцами пружинило.

Макар повернулся ко мне с уверенностью в глазах.

— Эта, — сказал он.

Я кивнул.

— Беру, — Макар повернулся к рыбаку. — Сколько?

Они сторговались быстро. Макар знал цены не хуже перекупщиков и не дал себя обмануть.

Мы пошли обратно. Макар с гордостью нёс стерлядь, завёрнутую в мокрую тряпку. Рыба ещё шевелилась, била хвостом. Торговцы у прилавков провожали нас взглядами — они видели, как четырнадцатилетний пацан браковал их товар и выбирал свежак прямо с лодки.

Хорошо. Пусть знают наших.

На кухне Макар положил стерлядь на стол и потянулся к ножу.

— Стой, — сказал я.

Он замер.

— Ты что собрался делать?

— Разделывать, — Макар посмотрел на меня с недоумением. — Потом жарить. Рыба же свежая, чего ждать?

— Свежая, — я кивнул. — И это проблема.

Макар нахмурился.

— Не понял. Ты же сам говорил — свежак это главное.

— Для ухи — да. Кинул в кипяток, поварил, съел. Свежак идеален. Но на турнире ты не уху будешь варить. Ты будешь делать блюдо, от которого судьи забудут, как дышать.

Я взял стерлядь и перевернул её на спину.

— Смотри. Когда рыба только из воды, её мясо напряжено. Мышцы сжаты, волокна жёсткие. Если сейчас её пожарить, получится плотно и суховато. Съедобно, но не более.

Макар слушал, не перебивая.

— А нам нужна магия, — я достал тонкий нож. — Поэтому делаем так.

Я перерезал стерляди жабры. Кровь хлынула на стол.

— Спускаем кровь, — объяснял я. — Вся кровь должна выйти. Если останется — мясо будет горчить и пахнуть тиной.

Макар смотрел за тем что я делаю во все глаза.

Когда кровь перестала течь, я обтёр рыбу чистой тряпкой и понёс к леднику.

— Теперь подвешиваем, — я зацепил стерлядь за хвост на крюк. — Пусть висит три дня. За это время мышцы расслабятся, лишняя влага уйдёт, а вкус станет глубже. Это называется вызревание.

— Три дня? — Макар почесал затылок. — А она не протухнет?

— В леднике холодно. Не протухнет. Наоборот — станет лучше. Как и мясо, которое мы выдерживаем перед жаркой. Помнишь, я объяснял?

Макар кивнул.

— То же самое с рыбой, — я закрыл дверь ледника. — На турнире ты выйдешь не со свежаком, а с вызревшей рыбой. Судьи откусят кусок и не поймут, что произошло. Вкус будет такой, какого они никогда не пробовали.

Мы вернулись на кухню. Я подошёл к другому столу, где лежал судак, которого мы купили там же на рынке.

— А теперь — к плите, — я положил судака перед Макаром. — На турнире судьи будут смотреть не только на вкус. Они будут смотреть, как ты работаешь. Как держишь нож и готовишь продукт.

Макар закатал рукава.

— Разделывай, — велел я.

Он взялся за нож. Сделал всё быстро, уверенно. Вжик, вжик — два филе на доске. Для трактирной кухни — отличная скорость.

Я провёл пальцем по центру филе, против волокон.

— Быстро, но грязно.

Макар нахмурился.

— Нормально же срезал. Без хребта.

— Для харчевни — нормально. А на турнире судья подавится вот этой косточкой и вышвырнет нас с арены, — я подцепил остриём ножа мелкую межмышечную кость, которую Макар пропустил. — Ты должен вытащить их все, чтобы мясо было идеальным.

Макар скрипнул зубами, но взял щипцы и принялся вытаскивать мелкие косточки, прощупывая филе пальцами.

— Дальше, — я перевернул филе кожей вверх. — Кожа стягивается при жарке. Если её не подготовить, рыба выгнется дугой. Бери нож и делай неглубокие надрезы наискосок, только чтобы прорезать шкуру, не повредив мясо.

Он сделал насечки. Аккуратная сеточка покрыла серебристую кожу.

— А теперь главное, — я взял чистую тряпицу. — Промокаем полностью. Пока кожа не станет матовой. Если бросить влажную рыбу в масло, кожа не пожарится, а сварится. Получится мокрая тряпка.

Я поставил сковороду на огонь.

— Ждём первого дымка.

Когда масло подёрнулось рябью, я взял одно филе и положил его на сковороду движением от себя.

— Всегда от себя, — сказал я, предвидя вопрос. — Чтобы раскалённое масло не брызнуло в лицо.

Масло зашипело. Рыба попыталась выгнуться, но насечки на коже не дали ей свернуться в кольцо. Я лишь слегка прижал её лопаткой на первые несколько секунд, чтобы жар распределился равномерно.

— А теперь турнирная магия, — я убавил огонь и бросил в сковороду кусок сливочного масла, раздавленный зубчик чеснока и веточку чабреца. Сливочное масло мгновенно вспенилось, запузырилось, меняя цвет на золотисто-ореховый.

Кухня наполнилась таким сумасшедшим ароматом, что Макар невольно сглотнул.

Я наклонил сковороду на себя. Масло собралось в лужицу у края. Затем взял ложку и начал быстро зачерпывать кипящее масло, поливая им рыбу сверху.

— Техника называется «арозе», — пояснил я, не прекращая ритмично поливать филе. — Снизу рыба жарится на сковороде, а сверху готовится от кипящего масла. Мы её вообще не переворачиваем. Кожа жарится до хруста, а мясо пропитывается чесноком и чабрецом, оставаясь нежнейшим.

Через минуту я снял филе и выложил на тарелку.

Кожа была золотой. Я провёл по ней ножом — раздался сухой, аппетитный хруст.

— Пробуй.

Макар отломил кусок. Мясо внутри было белым, влажным и распадалось на идеальные слои. Он положил его в рот, пожевал и потрясённо выдохнул:

— Охренеть…

— Это уровень столицы, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Второе филе.

Макар подошёл к плите. Он был собран. Правильно просушил рыбу, правильно положил от себя, прижал лопаткой. Всё шло гладко, пока дело не дошло до сливочного масла.

Он бросил кусок, кинул чеснок, но забыл убрать сковороду с большого огня.

Масло вспенилось и через пять секунд начало стремительно чернеть, сгорая на раскалённом железе. Чеснок обуглился. Едкий дым ударил в нос.

— Сгорело! — Макар чертыхнулся, дёргая сковороду.

— В мусорку, — спокойно сказал я. — Масло сгорело — рыба будет горчить. В высокой кухне за такое бьют по рукам. Моем сковороду. Доставай следующего судака.

Макар был зол на себя, и это хорошо. Злость помогает учиться. Он быстро разделал вторую рыбу, вытащил все кости до единой, сделал насечки.

В этот раз он был предельно внимателен.

Положил рыбу. Дождался корочки. Резко сдвинул сковороду с самого сильного огня. Бросил сливочное масло и чеснок. Масло зашипело, но осталось золотистым.

Макар наклонил сковороду и начал ритмично работать ложкой, поливая филе ароматной пеной. Движения у него были пока не такие плавные, как у меня, но он чётко понимал, что делает.

Готовое филе он выложил рыбу на тарелку. Провёл ножом по коже — хрустит. Разломил — мясо истекает соком.

Макар попробовал. Широко ухмыльнулся, глядя на меня.

— Получилось.

— Хорошо, — я кивнул. — Теперь будешь делать это каждый день. Пока не сможешь контролировать температуру масла с закрытыми глазами, под крики толпы, когда нервы звенят и время горит.

Макар посмотрел на сковороду, потом на меня.

— Сделаю, — ответил он. — Не сомневайся, Саш. Завтра покажешь что-нибудь новенькое?

— Обязательно, — я потрепал мальчишку по голове, и тот зажмурился как кот.

* * *

Ближе к обеду на кухню заглянул Михаил Игнатьевич.

Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и щурился с довольным видом кота, который только что добрался до сметаны.

— Занят? — спросил он.

— Заходи, — я отложил нож и вытер руки полотенцем. — Горячего?

— Не откажусь.

Он прошёл к столу и сел, кряхтя и потирая колено. Варя тут же поставила перед ним кружку горячего сбитня и тарелку с пирожками.

— Благодарствую, деточка, — Михаил Игнатьевич отхлебнул и прикрыл глаза. — Хорошо у тебя, Сашка. Тепло, сытно. Не то что в управе — там сквозняки и писцы ноют с утра до ночи.

Я сел напротив и ждал, потому что Михаил Игнатьевич просто так не заходил.

Старик отставил кружку и посмотрел на меня.

— Ну, Сашка… Задал ты жару.

— В смысле?

— В прямом, — он хмыкнул. — Утром ко мне Белозёров заходил.

Я поднял бровь.

— Белозёров? К тебе?

— Ко мне, — Михаил Игнатьевич кивнул. — Сам удивился. Явился как к старому другу. Паскудёныш.

— И что хотел?

— Поговорить, — старик взял пирожок и откусил. — Он всё понимает, Сашка. Догадывается, что гильдия его слила. Под ним изба горит, а тушить нечем.

Он прожевал и продолжил.

— Умный мужик, хоть и сволочь. Пришёл спокойно, сел, отвару попросил. Говорит — мне нужна встреча с Вевериным. Напрямую идти не могу, он меня на порог не пустит. Ты, Михаил Игнатьевич, человек уважаемый, посредником сможешь побыть?

Я усмехнулся. Белозёров действовал грамотно. Понял, что ко мне напрямую соваться нельзя, и нашёл обходной путь.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что передам, — Михаил Игнатьевич развёл руками. — Не моё дело решать за тебя. Вот, передаю.

Ещё недавно Белозёров травил меня как собаку. Он хотел раздавить меня, выкинуть из города, уничтожить, а теперь просит о встрече. Жареным запахло и он тут как тут.

Ну, Еремей Захарович, дорого же тебе встанет этот разговор. Очень дорого.

— Что думаешь? — спросил Михаил Игнатьевич.

Я улыбнулся.

— Думаю, что послушать можно, — сказал я. — Пусть приходит. Посмотрим, что скажет.

Старик кивнул.

— Разумно. Когда?

— Завтра, после обеда. К тебе в управу.

Михаил Игнатьевич допил сбитень и поднялся.

— Передам, — сказал он. — Только будь осторожен, Сашка. Белозёров — змея. Даже когда ползает на брюхе, может укусить.

— Знаю.

Старик хмыкнул и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Интересные времена настали, — сказал он, не оборачиваясь. — Посадник к тебе на поклон идёт.

— Времена меняются.

— Это да, — Михаил Игнатьевич повернулся и улыбнулся. — Это да. Завтра повеселимся.

Он махнул рукой и вышел.

Я проводил его взглядом.

Посмотрим, Еремей Захарович, что ты завтра нам споёшь.