Но я не просыпаюсь. Я снова на чугунном заводе. Почему-то лежу на склоне песчаной горы. Здесь тепло и мягко. Песок нагрелся на солнце и легко отдаёт тепло моему телу. А мне действительно холодно.

Я не хочу вставать. Но всё же делаю над собой усилие, чтобы добраться до курилки, к ближайшему пульту управления временем. Замедляю время пятикратно, но почти сразу же меняю на максимальное, десятикратное. Я не хочу сейчас просыпаться. Надо обдумать то, что произошло. А что бы ни произошло в сновидении Совета директоров, это было не по плану. Защитников-сновидцев на всём объекте должно было находиться около шестидесяти, но даже на последнем крае обороны их оказалось больше, а ведь кто-то же ещё потрепал отряды Монтаны и Золтана и едва не уничтожил группу Хельги. Ещё это появление Госсовета… Совпадение? Да ну, разве ж бывают такие совпадения! А ещё нас никто не вытащил из сна. Вначале это можно было объяснить замедленной реакцией организма, но ведь затем мы держались ещё некоторое время, вполне достаточное для пробуждения.

Директора, между прочим, явно не были готовы к такому повороту событий: они не изображали удивление, а были искренне удивлены дерзкой атаке на их Кремль, наверняка считающийся неприступным. Не говоря уж о Госсовете: те явно прибыли на рабочую конференцию, а оказались на поле боя. Что там Маслов орал про то, что все заперты? Да, даже «трупы» оставались, значит, никто не вышел.

Операцию нельзя назвать провальной, если её цель достигнута. Но и победу эту следует скорее считать пирровой, ведь по итогу ЭРА на какое-то время, а в отдельных случаях и насовсем, лишилась сильнейших сновидцев. Хотя то же самое можно сказать и про директоров. Такой расклад не был выгоден ни одной из сторон.

И почему же, в конце концов, нас не вытащили?

Поразмыслив, прихожу к выводу, что здесь я ничего не узнаю. Кроме того, что я пока жив. Я подхожу к пульту, ставлю время на нормальный ход. И просыпаюсь.

…То есть просыпаюсь, если иметь в виду процесс. Но если иметь в виду результат, то я совсем не просыпаюсь. Никаких малейших проявлений: голубой засветки, резких границ по краям поля зрения, потери фокуса. Вообще ничего. Само собой, имея опыт тестера, а потом и архитектора, я привык просыпаться бегло, без сознательного сосредоточения на процессе. Пробую вспомнить, как просыпался в своих первых снах с эндогнозисом, использую все известные приёмы. Тщетно. Я заперт.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но страх – одно из самых сильных человеческих чувств, и он находит путь в моё сознание, он сумел мной завладеть. Я паникую. Мне не хочется жить в одиночестве на чугунном заводе, общаясь только с болванчиками – рабочими-нооформами.

Через некоторое время паника уходит. Приходит истерика. Я смеюсь, представляя, как от безысходности сам иду рабочим на этот завод, как хожу с ними в курилку, обсуждая бестолковое руководство и как заколебали брехать собаки за забором.

Потом я просто жду, размышляя ни о чём. О работе, о маме, о друзьях. Поразмышлял. Надоело. Это хуже, чем «день сурка», здесь даже повторения нет. Точнее, оно тут размазано во времени. Или всё это одно большое повторение. Или…

Да о чём я вообще? Я же просто заперт в своём сновидении. Если я не могу проснуться из-за концентрации снотворного, надо просто переждать.

Первым делом устанавливаю десятикратное ускорение времени. Чтобы занять себя, тащу со склада кисти, валики, банки и баллончики с краской, начинаю создавать граффити на заводском заборе под укоризненные взгляды мужиков. Рисую без спешки, хожу в курилку, посещаю столовую. Не сплю только. Рисую и ночью.

Время всё же замедляю – до двукратного ускорения. Нельзя долго в гиперактивном режиме существовать. Мысли начинают путаться.

Когда через четыре дня забор заканчивается, придумываю провести вернисаж. На открытии выступает заместитель генерального директора – Панкратов собственной персоной. Выступает он, правда, недолго и очень косноязычно, но тем не менее награждается аплодисментами работников. Девочки из бухгалтерии вручают нам с Панкратовым ножницы, и мы торжественно разрезаем красную ленту, после чего работники завода начинают бродить возле моих творений с видом знатоков живописи.

Думаю, что теперь могу понять бога: каково это – быть единственным существом своего уровня, когда ты не можешь поговорить с равным, ведь вокруг лишь существа, полностью подвластные твоей воле, живущие по заветам, которые ты им сам заложил. А ещё – что кому-то это и понравилось бы, неплохая идея для сновидения…

На следующий день на заводе начинается строительство пирамиды в мою честь. Технологии по сравнению с Древним Египтом и американскими цивилизациями значительно продвинулись, и уже спустя неделю верховный жрец Панкратов производит на вершине культового сооружения первую молитву новому богу, то есть мне, и разрезает сварочным аппаратом большой жертвенный подшипник. Стальные шарики, прыгая, скатываются вниз по склону пирамиды, а Панкратов, подняв вверх половинки внешнего кольца подшипника, подставляет солнцу счастливое лицо. Толпа заводчан ликует.

Ещё через день возвращается из командировки директор завода Архипов и велит разобрать «эту херню», как он выражается, «на хер». Панкратов скрепя сердце отдаёт распоряжение. На работы по ликвидации пирамиды он закладывает два месяца.

Мне снова хочется поговорить с кем-то живым, с кем-то, не живущим в моей голове. Потому что я могу, конечно, создать здесь собеседника, но это всё равно будет моей проекцией. Или тем, кого я создам.

Конечно, собеседника я себе создаю, это почти я, только не я, а некий Бондаренко. Пару дней мы коротаем за разговорами под вечерний виски на крыше конвейера, любуясь игрой заката в развалинах исполинской пирамиды. Но потом я всё-таки понимаю, что спорю или соглашаюсь, по сути, сам с собой. Бондаренко вздыхает, берёт котомку и покидает чугунный завод в поисках счастья. Больше мы не встречаемся.

С Бондаренко мы пытались найти способ проснуться, но пришли к выводу, что наше тело сейчас в коме или похожем состоянии и просто взять и покинуть сновидение невозможно. «Нельзя просто так взять и проснуться», – думаю я, вспоминая уроки по истории новейшей культуры. Иду и делаю на одном из зданий граффити с такой надписью и длинноволосым воином с бородкой. На это уходит ещё день.

Теперь я смотрю на эти граффити несколько раз в сутки. Им потребовалось недели две, чтобы внушить мне, что я смогу найти решение. Я уверенно иду в мастерскую к мужикам, которые за начальство меня не считают и не делают при мне вид, что работают, а продолжают играть в домино и карты.

– Ребят, есть карты Таро?

Начальник мастерской, не отрываясь от игры, кричит куда-то в сторону двери:

– Андрюх, притащи колоду!

Из двери выходит молодой рабочий в свежей спецовке и протягивает мне карты:

– Только они не стандартные, а заводские.

Ну ладно, мне любые сгодятся.

Я достаю три карты. На одной цистерна с хладагентом, а на другой секретарша, посматривающая на часы. На третьей, главной, нерадивый стажёр присоединяет какие-то провода в распределительном щитке, а начальник цеха воздевает руки вверх и орёт: «Наоборот!»

Наоборот, значит. А что наоборот-то?

Я выхожу из мастерской, смотрю на свои граффити. Огромный, во всю стену, рисунок всё так же сообщает, что нельзя просто взять и проснуться. А если наоборот прочитать? «Можно с умыслом отдать, но заснуть». Сложно, надо попроще, например: «Можно просто так взять и заснуть». Да если бы… Сон во сне? Возможно, многослойные сны сновидцы действительно практикуют, но как это поможет мне?

А если не просто так? Быстрая мысль проскакивает в моём уже измождённом от постоянного бодрствования сознании, и я еле успеваю её ухватить. Бегу к пирамиде, уже наполовину разобранной, окликаю прораба.

– Николаич, нашли что-нибудь?

– В смысле – нашли?

– Ну, что-то необычное?

– Ты меня, Гончаренко, не путай. Мы её сами построили, что в ней необычного может быть?

– А вы копните ещё.

Прораб даёт команду, рабочие цепляют к крану очередную плиту, которая поднимается вверх, открывая помещение с саркофагом – но не древним, а вроде стиральной машинки, с датчиками и мониторами.

– Мать честная, – произносит прораб и крестится.

– Николаич, вот тебе задание, – говорю я ему, – когда я лягу в саркофаг, накрывай обратно плиту и больше пирамиду не разбирайте.

– А Архипов чё скажет, алё?

– Так это его распоряжение, не бзди!

Я приближаюсь к саркофагу, нажимаю кнопку, и он открывается, выпуская облачко холодного пара. Нажимаю на экране управления «Выбрать программу», выбираю «Долгий анабиоз». Теперь нужно поставить время пробуждения. Ввожу вручную «Когда мне станет доступен выход из сновидения», ставлю таймер начала анабиоза на десять секунд.

– Пока, Николаич.

Я ложусь в ванну, наполненную холодным туманом, и закрываю толстую крышку. В окошко я вижу, как плита замирает в воздухе. Когда она начинает обратное движение, раздаётся сигнал начала анабиоза, и мои глаза покрываются слоем льда. Я засыпаю.

Я просыпаюсь.