А я ведь пульт управления временем сделал всё-таки! Причём в разных местах моего чугунного завода. В ключевых точках. И на крыше транспортёра тоже. Сначала нужно переключатель показателя ускорения-замедления повернуть в требуемое положение. Плавного хода нет, переключатель звонко щёлкает, когда я поворачиваю его до необходимого значения. Влево – замедление: в полтора, два, три раза, потом в пять и в десять. Вправо – ускорение на те же величины. А ещё сбоку тумблер под крышкой. Сразу ясно – это самый важный, аварийный переключатель. Он замедляет время на максимально возможную величину, задействуя все механизмы. Практически останавливает. Выспаться, конечно, в таком режиме нереально, мозг закипает. Зато можно обдумать, осмыслить и рассчитать огромный массив данных за небольшой отрезок времени. Вечером уснуть, утром проснуться, а за ночь выучить китайский язык, грубо говоря.

Тумблер мне сейчас ни к чему. Наоборот, я в три раза ускоряю время, потому что я здесь, только чтобы дождаться людей из ЭРА, которые, как обещал Вишневецкий, готовы встретиться со мной на моей территории.

Только я подумал, а не ускорить ли время посильнее, как наконец замечаю двух ксенов в курилке – уже знакомый кот Тимофей свернулся на руках пожилой, но с виду бодрой женщины с коротким ёжиком седых волос. Я машу им рукой с крыши, хотя и сомневаюсь, заметят ли. Замечают. Быстрым шагом женщина подходит к зданию, на крыше которого я нахожусь, и встаёт на подъёмник. Тот устремляется наверх. Штука в том, что раньше подъёмника тут не было.

Спустя десяток секундул гости выходят на крышу. Неужели она?.. Понятно, что сновидец может принять любой облик, но не думаю, что сейчас это необходимо. Со мной решила встретиться Диана Эристави собственной персоной, один из лидеров ЭРА, её умеренного, центристского крыла, а по расхожему мнению, и всей организации.

Разумеется, теперь имя Эристави было знакомо каждому, однако я помнил её и с другой стороны – как бывшего министра образования. Сам я пришёл работать в школу, когда она уже давно покинула должность и, неожиданно для многих, стала одним из лидеров ЭРА, но отголоски её работы всё ещё ощущались. Эристави считалась новатором. Хотя, как это часто бывает, инициированные ею прогрессивные реформы после очередной смены власти быстро свернули, отдельные учителя до сих пор считают, что образование тогда двигалось в верном направлении. И называют при этом имя Эристави вслух.

Я здороваюсь, жестом предлагаю ей присесть на лежащие на стене бетонные плиты и смущаюсь: уместно ли предлагать пожилой даме садиться на грязный бетон? Невольно я улыбаюсь этой мысли, а Эристави, поняв причину моего сконфуженного вида, решительно садится напротив меня, спустив с рук Тимофея, который, очевидно, заинтересовался пультом управления временем.

– Здравствуйте, Роман Игоревич, – твёрдым голосом быстро произносит она. – Как мне объяснили, время здесь течёт очень медленно, но я привыкла не терять его в любой ситуации. Мне нужно вам представляться?

Честно говоря, было бы неплохо, потому что с того мгновения, как она поздоровалась, я усиленно пытаюсь вспомнить её отчество. Вот, наконец-то!

– Я узнал вас, Диана Нодаровна, можем перейти сразу к делу.

– Вы понимаете, что я занятой человек и не каждую встречу посещаю лично – хотя бы из соображений безопасности. Но мне характеризовали вас как надёжного и здравомыслящего молодого человека. Поэтому я здесь. Что ж… Меня более всего интересуют ваши слова о том, что есть нечто, что даст нам преимущество в противостоянии с вашим Советом директоров.

– Позвольте, я начну несколько издалека. Ещё в прошлом году я стал помогать Ярославу Зотову в его экспериментах во внерабочее время…

– Подпольных экспериментах, – нетерпеливо перебивает Эристави. – Давайте называть вещи своими именами.

– Хорошо. Так вот, у Зотова в лаборатории на столе лежал лист бумаги, на котором мы записывали вопросы о снах. Снимая вопрос, его зачёркивали. Когда я посетил лабораторию в последний раз, я забрал этот лист. Теперь я знаю, над чем работал Зотов до задержания.

– Итак, мы подобрались к главному?

– Да. Последний вопрос звучал так: «Можно ли захватить во сне сознание носителя сновидения и проснуться, сохранив контроль над его сознанием?» И он был зачёркнут.

– О! – неожиданно оживляется Тимофей. – Но что это означает? Он был решён положительно?

– Так, так, помедленнее, – охлаждает его пыл Эристави. – Можете объяснить мне простым языком?

– Роман говорит, – мурлычет Тимофей, – что Зотов работал над вопросом, можно ли через сновидение полностью подчинить себе человека, управлять его сознанием наяву. И теперь он знает ответ.

– И каков же ответ?

– У нас был своеобразный шифр, – говорю я. – Вы же можете определить, с какой стороны человек начал зачёркивать, – по нажиму, по закруглению в конце линии?

– Специалисты разберутся, – снова подал голос Тимофей.

– Так вот, если мы отвечали «да», то должны были зачеркнуть вопрос справа налево, а если «нет», то слева направо. Вопрос, о котором мы говорим, зачёркнут справа налево.

– Мы можем повторить этот эксперимент без Зотова? Тимофей?

– Если мы знаем о самой принципиальной возможности, – отвечает тот, – есть шанс достичь положительного результата. Но сначала нужно решить задачу теоретически, а затем и практически. Думаю, это реально. Но вас ведь сроки интересуют прежде всего?

– Разумеется.

– Невозможно заранее определить, – разочаровал Тимофей Эристави. – Может, неделя, а может, и десять лет. Да и ста процентов уверенности в положительном исходе у меня нет. Лишь девяносто девять.

– Допустим… Допустим, что мы найдём способ его вытащить. Законный или незаконный. Но станет ли он с нами сотрудничать?

– Действительно, станет ли? – присоединяется к её вопросу Тимофей.

– Для Зотова очень важна его лаборатория. Он не может жить без исследований, пусть даже потребуется перейти на полностью нелегальное положение. Но выбор у него невелик. Просто обеспечьте его оборудованием, и он ваш. Возможно, вы сможете перевезти на свою базу и его «родную» лабораторию, я покажу вам, где она, и обеспечу доступ.

– Ну что же, я вас услышала. – Диана Нодаровна изящно поднимается с бетонной плиты. – Мы сообщим вам о нашем решении. До свиданья, Роман Игоревич.

Она мгновенно исчезает.

– А вы что же, не уходите? – спрашиваю я Тимофея.

– Я с тобой, Роман, хотел поговорить ещё по одному вопросу.

– Вот как?

– Но только сначала позволь пригласить тебя в свой сон.

* * *

В комнате двое мужчин лет сорока, а может, пятидесяти, точнее не скажешь. Они явно следят за своей физической формой, а одеты по-молодёжному: худи из разноцветных клочков, клетчатые штаны. В комнате царит творческий беспорядок, плавно переходящий в бардак. Впрочем, до той поры, пока обитатели комнаты помнят расположение предметов, это пока ещё всё-таки творческий беспорядок. Комната, похоже, принадлежит одному из них. В углу стоит диван с признаками того, что он также выполняет функции кровати, и стол с компьютером. Бо́льшая часть комнаты занята непонятными приборами и проводами. Понять, куда ведёт тот или иной провод, не смогли бы и сами обитатели помещения, поэтому все провода снабжены бирками из скотча с надписями красным и зелёным маркером.

– Это же перевернёт всё, Мир! – говорит один из мужчин. – Если заработает…

– Заработает, конечно, Иваныч, – отзывается другой.

Они ещё долго что-то подкручивают, присоединяют, протаскивают туда-сюда шнуры. Потом садятся в потёртые кресла, на вид кажущиеся старше, чем сидящие в них люди, надевают обручи с приклеенными к ним чёрными коробочками. Тот, кого Иваныч назвал Миром, переключает тумблер, и мужчины засыпают.

Перемотка.

Оба, Иваныч и Мир, стоят в кабинете перед сидящим за письменным столом третьим, который выслушивает их с деланым интересом. На стенах развешаны грамоты, в шкафах выставлены кубки. Над кожаным креслом хозяина кабинета, будто вторая, главная голова, – портрет президента.

– Вы сами себя-то слышите? Вы правда думаете, что я пойду к Владимиру Георгиевичу и скажу, что двое не очень юных дарований придумали, как делать искусственные сны?

– Вообще-то, да, – уверенно отвечает Мир. – У нашего изобретения огромный потенциал.

– Давайте так, – хозяин кабинета встаёт, давая понять, что разговор приближается к завершению, – я Владимиру Георгиевичу ваши материалы передам, а уж он что скажет, то и скажет. Если решит, что дело стоящее, то я с вами свяжусь.

Перемотка.

Мир и Иваныч обедают в ресторанчике быстрого питания. Иваныч отрастил бороду, Мир стал носить очки.

– Нет, Иваныч, только так, – убедительно вещает Мир. – Никто за нас ничего делать не будет. И не до помощи учёным сейчас. А вот для бизнеса – самое время. Видишь, что вокруг творится? Людям скоро будет очень плохо, а мы им дадим успокоение.

Иваныч грустно кивает головой, касаясь волосами пивной пены в кружке, что держит в руке.

Перемотка.

– Па-бам!

Пробка от бутылки шампанского в руке Мира врезается прямо в сверкающую неоновым светом вывеску с надписью Oneironica, но не оставляет на ней ни следа, в отличие от вылетающей за ней струи игристого вина, заливающего пиджак Иваныча. Десятка полтора людей вокруг смеются.

– Ну, Мир, ну вот, ну как теперь…

– Иваныч, не порть момент! Наступает новая эра, товарищи!

За их спинами раздаётся дружное «Ура!».

Перемотка.

Мир и Иваныч – в небольшой лаборатории. В приборах уже угадывается онейрологическое направление, но они ещё далеки от современных моделей. Мужчины сидят на минималистичных стульях. В их шевелюрах завелась седина. На стеклянном столике – бутылка виски и порезанное яблоко. Мир и Иваныч задумчиво пьют. Наконец молчание прерывает Мир:

– Так, отставить уныние! Пара возможностей у нас есть.

– Это понятно. Ты имел в виду запой и суицид?

– Ну, это само собой. Но кроме того, мы можем сократить производство и распустить персонал.

– Отлично, Мир! В полтос самое время начинать физически трудиться. Ты за какой станок встанешь?

– Иваныч, ну реально, давай думать, как выкарабкиваться. Или ты хочешь просто всё закрыть?

– Не хочу, но что нам остаётся? – качает головой Иваныч. – Производство у нас дорогое, а люди всё больше беднеют. Нам бы, наоборот, расшириться, чтобы удешевить приборы. Но поздно уже. Нет ресурса. Кредиты. Долги.

– Может, грант какой-то заиметь? Что-то полезное для родины сделать.

– Во сне-то мы можем. Да только наяву сложности возникнут.

Мужчины замолкают, потом, не сговариваясь, протягивают друг к другу стаканы, чокаются и выпивают.

– Удешевиться как-то, – задумчиво тянет Мир.

– Импорт закрыт, дешёвых деталей и расходников не предвидится. Разве что во сне наладим производство.

– Во сне… производство… – Взгляд Мира стекленеет.

Иваныч опасливо смотрит на приятеля и тоже застывает.

– Ты же гений, Иваныч! – Мир торопливо разливает обоим виски, стараясь не расплескать внезапно забурлившие в голове мысли.

– Знаю, – отзывается тот. – Ты о том же подумал? Перейти с изготовления приборов на создание сновидений?

– Ну да. Только на этот раз, – Мир поднимает палец для придания значительности своим словам, – мы должны продать свои идеи за дорого! Бизнесмены из нас вышли так себе.

– Мир, не прибедняйся. Если б не ты, мы бы в первый год прогорели подчистую. Просто обстоятельства такие.

– Ладно. Я тоже гений.

Перемотка.

Узнаваемый силуэт первого корпуса «Фабрики снов». Всё почти как сегодня. Памятника Мирону Циолковскому и Давиду Рогову, разумеется, ещё нет, ведь они оба здесь, живые, с ножницами в руках. Толпа народу, какие-то випы, камеры, микрофоны. Под стробоскоп вспышек отцы-основатели перерезают ярко-синюю ленту – как символ спокойного сна.

Перемотка.

Больница. Незнакомый врач поджимает губы и касается ладонью плеча Рогова. Ободряет или утешает.

– Год, значит? – сдавленно спрашивает Рогов.

– Может, два. Но, может, и полгода, – отвечает врач.

– Варианты есть?

– Честно – нет. Уже нет.

Перемотка.

Рогов и Циолковский стоят на крыше «Фабрики снов».

– Нет! – кричит Рогов.

– Ну, Иваныч, ну хорош! Это же нормальное предложение. От госзаказов нос не воротят, они так или иначе своего добьются. Но зато мы сможем заниматься тем, чем всегда хотели. Мы же на подъёме, бро!

– Я не хочу с этим связываться, Мир.

– Ты думаешь, я очень хочу? У нас вариантов нет. Мы уже не «Онейроника», помнишь? Мы корпорация. И решает здесь Совет директоров. Мы с тобой в меньшинстве. Как они захотят, так и сделают. А нас в лучшем случае, прям вот в идеальном раскладе – уволят. На пенсию.

– Хм. А может, и пора уже, а? Серьёзно, Мир, мы ведь сделали, что могли. Хотели сделать динамит, чтобы жизнь горнякам спасти, а получилась начинка для бомб.

– Не преувеличивай. Никто не умрёт, никто не заболеет.

– Мир!

– Ну ок, ладно, дело дерьмовое! Но делать его надо. Если мы хотим минимизировать ущерб, контролировать все процессы должны сами. Это же наша «Фабрика», Иваныч!

– Твоя, Мир. Не моя.

Рогов отстёгивает с костюма бейдж со своим портретом и подписью «Директор по научным проектам» и, словно фрисби, швыряет его с крыши.

Перемотка.

В тёмной комнате находятся четверо. Лиц почти не видно, но тем не менее ясно, что собеседники Рогова – первые лица ЭРА: Диана Эристави, Игнат Епифанцев, Михаил Габай.

– Ну что, теперь вам понятно, что только нашими методами мы сможем их уничтожить? – с еле заметным злорадством обращается к «коллегам» Габай, поблёскивая во мраке чисто выбритой макушкой.

– Мы от революционной борьбы никогда не отказывались, – недовольно бурчит старик Епифанцев.

– Вопрос в том, будет ли это лучшим решением, – подытоживает Эристави.

– Не будет! – чеканит Рогов. – Совет директоров «Фабрики снов» уже сделал первый шаг. И второй тоже. Чтобы подготовиться к третьему, вам нужен я.

– У них есть Циолковский, – замечает Епифанцев.

– Циолковский – гениальный организатор. И пиарщик. И учёный, конечно. Но он не ловец снов, в этом качестве он слаб. Сейчас они ищут людей со сновидческими способностями по всей стране. И найдут обязательно. Но я существую здесь и сейчас. И это даст нам время. Нужно только помочь мне «умереть».

Перемотка.

Такое я вижу во сне впервые – два события происходят далеко друг от друга, но одновременно, и я наблюдаю оба погружения сразу. Как в свежую могилу на торжественных похоронах погружается пустой гроб, и как Рогов, похудевший и пожелтевший – очевидно, совсем больной, – погружается в медикаментозный сон в одном из бункеров ЭРА.

* * *

Я… нет, не просыпаюсь. Я выныриваю из сна Тимофея в свой собственный. Мы снова на крыше транспортёра на чугунном заводе. Только Давид Рогов предстаёт уже в своём истинном обличье. Хотя во сне облик условен. Правильнее будет сказать: в привычном обличье – как-то так.

– И снова здравствуйте, – обращается ко мне Рогов.

Я, конечно, знаю, как он выглядит, видел и видео с ним, и на фото. И памятник, конечно. Но сейчас, вблизи, он чуть моложе и крепче. Так, как ощущает себя он сам. И борода у него здесь покороче, но погуще, чем в реальности.

– Здравствуйте, Давид Иванович, – стараюсь я быть вежливым. – И много ли людей знают, что вы живы?

– Очень мало. Троих ты видел. Пара наших сновидцев – те, кого не обманет облик кота. Тебя, кстати, тоже можно к ним отнести. Держать иллюзию с тобой слишком тяжело, устал я, так и так необходимо было сбросить.

– И вы теперь постоянно во сне обитаете или вас вылечили?

– Только во сне. Моё тело больно неизлечимо. Учёные смогли только максимально замедлить процессы.

Вот как, значит. Немного помолчав, я говорю:

– Я видел планы нашего Совета директоров: «Правь», «Китеж». Думал, что они фантастические, что невозможно человека так законсервировать во сне. Простите.

– Да брось… Планы, которые ты видел, честно говоря, они ещё ничего такие. Эти планы хоть и под грифом секретности, но доступны многим сотрудникам. Реальный масштаб их планов из документов в сейфе на краю земли не виден.

– Серьёзно? Куда уж хуже-то?

– Тебе сложно представить? Есть много вещей гораздо хуже того, что ты видел в документах. Я поясню вкратце. Например, полный контроль за сновидениями членов Госсовета, а потом и всего населения. В реальности такое провернуть пока вряд ли удастся. Нам сейчас не под силу покрыть спутниками настолько огромную площадь, а у сонников, даже промышленных, мощности не хватит. Но направление мысли то самое. Опоясывать всю площадь по границе надобности нет, подавляющее большинство населения сосредоточено в крупных городах. Вот и всё. Сделать трансляторы сновидений мощнее, чем сейчас, в два раза или три, да хоть в десять – задача выполнимая. Днём люди занимаются своими делами, а ночью – как в старину телевизор – смотрят по расписанию что покажут. А покажут, как нам жизненно необходимо вернуть Дальневосточную Республику в отчий дом, как хорошо жить при новом Госсовете – или как там захочет называться Совет директоров, когда получит власть в стране – и как страшно без него. Дальше тебе фантазия подскажет. Это первый этап.

Этап второй, когда люди в сновидении живут уже в государстве, построенном без учета разных условностей объективной реальности – так, как предки наши жили, в добре и справедливости, бла-бла-бла. Проект «Правь» в масштабах всей страны. Ночью получаешь идеологический заряд, а с утра реализуешь написанный для тебя план.

– Что-то мне это напоминает.

– Знаешь, – медленно говорит Рогов, – помню сказку одну китайскую. Там феникс учил разных птиц гнёзда строить. Так вот, собрались птицы на большом дереве, расселись по ветвям. «Для начала нужно найти подходящее место, например дупло», – начинает феникс. «Угу, дупло!» – понимающе кивает сова и улетает. Феникс качает головой и продолжает: «Или развилку больших сучьев. Берём веточки и накладываем их на основу». «Окей, больших веток набрать», – повторяет сорока и улетает. В общем, до конца только ласточка досидела.

– А Совет директоров – сова?

– Да. Или сорока. Прочитали Стругацких: «О! Вышки-ретрансляторы!» – и побежали строить. А до Высокой теории воспитания и всего остального не дошли. Не нужно им всяких глупостей.

– Понятно, Давид Иванович.

– Может, ещё вопросы есть?

– Скажите, а Циолковский, он тоже как вы… или окончательно?

– Мирон по-честному умер, думаю. Во всяком случае, в снах я его не встречал. Я бы узнал. Слушай, Гончаренко, я давно отвык от всего настоящего. А у тебя тут так… живо, что ли… Может, посидим немного, виски выпьем?

Над горизонтом начал окрашиваться закат. Посидеть на крыше конвейера на чугунном заводе в компании Давида Рогова – могу ли я отказаться?