– Давай. – Руководитель литературного круж-ка Никита Рушников мягко подталкивает меня к сцене.

Я, подавляя внезапный мандраж, поднимаюсь на неё на ватных ногах. Впрочем, сценой это назвать сложно – помост высотой сантиметров двадцать, призванный лишь чуть отграничить пространство, занимаемое поэтом, от праздной и порой не вполне трезвой публики кабаре. Потолок, и без того низкий, становится ещё ближе, до раскрашенной причудливым орнаментом каменной арки рукой достать. Пытаюсь успокоить себя: за столиками мои друзья, которым я читаю свои стихи чуть ли не каждую неделю. Они и сами все поэты, члены нашего кружка. Как они все здесь оказались – ума не приложу. Я же в Петроград из Воронежа приехал.

Осматриваюсь. За дальним столиком Егор, Адолат и Сергей о чём-то горячо спорят. Замечают меня, машут руками – приободряют. Зотов и Варданян расположились у самого помоста, к ним подсел Щуко с кружкой пива. Хмурый Сельцер сидит один. За другими столиками ребята с «Фабрики», коллеги по школе. У стены сидит мама и… Марина Зорькина, училка английского. Они знакомы вообще? О, Куимов пришёл, разговаривает с Терентьевым. О чём, интересно?

Входная дверь в полуподвальное помещение отворяется, и входит дядя Женя Вишневецкий, а за ним… Да ладно?! Маяковский!

Вспоминаю слова Рушникова: «Сегодня вечер особенный». Странно, что только сейчас вспомнил.

Присматриваюсь к столам, а там кого только нет! Помимо «фармацевтов», как у нас принято называть людей не из мира искусства, в полумраке вижу Мандельштама и Северянина. К мрачному Сельцеру подсел улыбчивый Аркадий Аверченко. За столик Зотова и Варданяна приземлился Бенедикт Лившиц, а вместе с ним сразу несколько муз. Рядом с моей мамой величаво сидит вовсе не Марина Зорькина, а сама Анна Ахматова. Как я мог так ошибиться? В альбом для гостей, знаменитую «свиную книгу», что-то пишет Алексей Толстой, а за его спиной столпились «фармацевты» – ждут, когда он отойдёт, чтобы прочитать.

– Ну что же, Роман, просим! – Николай Гумилёв застывает, стоя посреди зала, едва различимый в полутьме в своём длинном чёрном сюртуке.

Раздаётся удар в турецкий барабан. Пора.

– «Сельдерейная», – бросаю я название стихотворения и продолжаю:

–Реет сельдь на грязной рее.

Бродит боцман, чешет шею.

Взгляд бросает за борт боцман

И бормочет ахинею:

«Пятьдесят прошёл морей я

Всех известных параллелей.

Три мешка я съел порея

Под ушицу из уклеи.

Год выращивал пырей я,

Сделал сына я в Корее,

Позже в землях Иудеи

Был я сторожем музея.

Жил в веранде Галилея,

Наблюдал я хвост Галлея…

И неплохо, вас уверю,

С Кантом рассуждал о зле я.

А душа, вот что обидно,

Просто просит, до икоты,

Не текилы, не павлина,

Не больших фарерских шпротов,

Не жаркого из медузы

И не греческих угрей,

Не нарвала, не пуэра,

А, банально, сельдерей!

Грех и стыд моим сединам,

В кабаках ведь не признаться,

Что суровый с виду боцман

Корнем грезит обожраться!

И не сальца под горилку,

Не огурчика под чарку—

Из земли поганый корень

Хочет жрать морской волчара!

Тысячу прыщей на спину

В три ряда прям посерёдке!

Чтоб болтаться мне на рее

Вместо этой вон селёдки!

Якорь в жопу! Киль мне в ухо!

Пупыри мне по всей харе!

Как избавиться, скажите,

От постыдных возжеланий.

Хочется иметь желанья

Как последнему матросу,

Что стоит к корме прилипший:

Бабу, рому, папиросу.

Иль как лоцману-эстету:

Схватив под руку мамзель,

Прошвырнуться по театрам.

Но не лопать сельдерей!

Этот дивный пряный корень,

И манящий, словно грог…

Кто бы мне в огромном мире

В горюшке моём помог».

Я делаю паузу и смотрю в кабацкий полумрак. Кто-то смеётся, иные, сложив руки на груди, одобрительно кивают головой. «Фармацевты» восхищённо приоткрыли рты. Продолжаю уже медленнее, без тени улыбки, с ноткой трагизма:

–Реет сельдь на грязной рее,

Но чего-то не хватает…

Вверх и вниз снуют матросы.

Нету боцмана на баке.

Треплет ветер лист бумаги,

Кортиком морским прижатый.

А на нём корявым слогом

Выведено аккуратно:

«Третью шлюпку не ищите.

Пусть муссон вам спину греет.

Я решение обдумал.

Я уплыл. За сельдереем».

Очередной удар в турецкий барабан, означающий конец стихотворения. Аплодисменты чуть не сбивают меня с ног, настолько отчётливо, физически я чувствую потоки воздуха, исходящие от ладоней поэтов, «фармацевтов» и моих друзей и коллег.

Мне машут рукой, кивают и иными способами приглашают за свой стол Мандельштам, Северянин, Тэффи… – все-все-все. В моей власти провести вечер в компании кумира или обменяться парой реплик сразу со всеми. Заметив восхищённо поднявшую руки Тамару Карсавину, делаю шаг со сцены в сторону её столика.

На полпути контуры окружающих становятся резче, приобретая лёгкое фиолетовое свечение. Я просыпаюсь.

* * *

Гончаренко открыл глаза и увидел перед собой Антона с готовым салатом в картонной тарелке – овощи, зелень какая-то. Какая-то?!

– Антон, что у тебя зелёное в салате?

– Зелёное тут салат и сельдерей, – невозмутимо отозвался тот, пошевелив вилкой.

Ну теперь ясно.

– Прелестно, Роман Игоревич, прелестно! – Из соседней комнаты размашисто вышел Елисей Морошко, поэт, руководитель творческого объединения литераторов, – заказчик сна. За ним семенил Андрей Щуко, с которым они вместе наблюдали сновидение на мониторах. Разумеется, Морошко не видел и половины контента сновидения, ограничившись лишь основной линией и пояснениями Щуко, но даже это чрезвычайно его впечатлило.

– Вот только… – поэт замялся, – стихотворение. Откуда оно?

– Стихотворение сочиняется самим спящим во сне, – пояснил Гончаренко. – Причём даже если вы до этого стихов не писали – тоже. В сновидение заложены основы стихосложения: размер, рифма. Дальше дело за вашим сознанием. Если вы настоящий поэт, стихотворения будут, разумеется, лучше, чем у любителей.

– О! – только и смог произнести Морошко.

– Это совершенно новый, уникальный алгоритм, – пришёл на помощь Роману Андрей Геннадьевич. – Ничего похожего ещё не создавал никто. Помните, как в анекдоте: «Доктор, а я на скрип-ке играть смогу?» – «Конечно!» – «Вы кудесник, доктор, я же не играл никогда!» Мои поздравления, Роман. Это самое.