Когда Николай вышел на улицу, было уже больше трех часов дня. Он заехал домой, чтобы покормить кота, который за последние недели, к удивлению Краснова, превратился в настоящего философа. Он больше не фырчал и не выражал негодования, когда Николай неожиданно возникал в прихожей. Он спокойно ждал хозяина, расположившись в кресле напротив входной двери, затем прыгал и молча шел с Николаем на кухню. Он словно понял, что должен смириться и ждать своего часа. Его смирение как будто стало частью дела, над которым работал Николай.

Просмотрев почту, скопившуюся в электронном ящике, пробежавшись по ленте новостей, в которых, как обычно, кто-то кого-то в чем-то обвинял, проклинал, объявлял санкции, присоединялся к санкциям, приватизировал, монетизировал, объявлял приоритетным или неприоритетным, Николай выключил компьютер, переоделся и, бросив пару ободряющих слов коту, склонившемуся над миской, быстро покинул свое холостяцкое жилище.

Он хотел как можно скорее вернуться на Ждановскую набережную и попытаться найти среди множества бумаг то самое письмо, о котором ему рассказал Шахов. Ему все время казалось, что нечто похожее на это письмо он видел где-то в комнатах Волкова, то ли на полу, то ли на одном из кресел, то ли на диване. Но он не помнил, где точно. Это воспоминание почему-то расплывалось, было нечетким.

Когда он подъезжал к дому Волкова, было уже больше шести часов. Стоя на светофоре, он, как обычно, бросил взгляд на огромный экран, возвышающийся над старинным зданием. Все тот же полуобнаженный юноша пил воду из голубоватой бутылки и заманчиво улыбался. Опять юношу поглощала прозрачная волна. Затем возникали буквы «АКВА». Снова Николая пронзило какое-то странное ощущение. Возникал все тот же ассоциативный ряд. Появлялся Волков, Александра Генриховна, Константин и Андрей Огнев. Затем все пропадало, погружалось в темноту и начиналось заново. Юноша шел по берегу моря, находил бутылку, откручивал крышку и начинал пить, уставясь на Николая своим серым взглядом.

Словно очнувшись от забытья, провоцируемого после бессонной ночи сильной усталостью, Николай с трудом заставил себя тронуться с места.

Вскоре он уже выходил из машины в знакомом дворе. Он медленно открыл дверь подъезда и стал осторожно подниматься по лестнице. Он шел крадучись, прислушиваясь к каждому шороху и нечетким голосам. С улицы долетал отдаленный шум перегруженного машинами Большого проспекта.

Едва Николай добрался до четвертого этажа, как тут же заметил, что дверь в квартиру приоткрыта, а из щели пробивается струя приглушенного света. Николай, как в первый день своего приезда на Ждановскую, бросил взгляд на цитату из Данте, нацарапанную на стене слева от двери. Ее попытались стереть, но два слова все еще можно было разглядеть: «Оставь надежду…»

Николай тихо приоткрыл дверь. Он прислушался: внутри было тихо, ни шороха, ни голосов. Он на цыпочках пробрался в прихожую и стал медленно продвигаться в сторону гостиной. Со стен на него настороженно смотрели Михаил Горбачев, Рональд Рейган, Константин Черненко, Юрий Андропов. Они молчали, но как будто силились предупредить о чем-то важном. Виктор Цой и Сергей Курехин весело посмеивались, глядя ему вслед.

Он уже завернул за угол, чтобы подойти к рабочему кабинету Волкова, как вдруг почувствовал что-то похожее на взрыв в своей собственной голове. Кто-то со всей силы ударил его по затылку чем-то тяжелым и, по-видимому, острым. Когда Николай медленно опускался на пол, скользя ладонями по холодной стене, он заметил, как какой-то человек тихо, не спеша удалялся по направлению к входной двери. Сознание отключалось. Николай провалился в темный и бесконечно пустой колодец неподвижности.

Там, внутри, он лежал посреди бесконечной дороги. Мимо него проходили тысячи теней. Он видел, что к нему подошел какой-то человек, опустился на корточки и долго разглядывал. Николай сделал над собой усилие и вгляделся в лицо этого незнакомца. Оно постепенно становилось четким, хорошо различимым. Это был Вениамин Волков. На вид ему можно было дать не больше тридцати пяти. Он долго смотрел на Краснова неприятными, злыми глазами.

– Ну что ты все ищешь? – тихо спросил Волков. – Ищешь, ищешь, и все зря. Не нужно копаться в прошлом. Не нужно пытаться найти виноватых. Это пустое. Это никому не поможет. А вот навредить может очень многим.

– Это же я делаю для вас, – с трудом проговорил Николай.

– Для меня? – удивился Волков. – А я просил тебя?

Волков опустился еще ниже и посмотрел Николаю в самую глубину глаз. Николай видел, какого цвета его радужные оболочки, видел цвет его кожи, видел щетину, проступающую на подбородке. Он почувствовал острый, горький запах сигарет. У него были густые ресницы и брови.

– Я повторяю тебе, – прошептал Волков. – Это никому не поможет. А вот навредить может очень многим.

Писатель медленно встал и пошел прочь. Николай все лежал, у него не было сил подняться. Неожиданно все вокруг стало разъедающе светлым. Появился огромный зрительный зал. Краснов понял, что лежит посреди сцены и на него смотрят зрители. Вдруг они заорали как безумные и зааплодировали. В толпе он отчетливо увидел лицо Вити Некрасова. Он стоял неподвижно и молчал. Лицо его выражало особую, буквально ослепляющую грусть. Николай зажмурился. Когда он снова открыл глаза, Вити уже не было – лишь бесновались разноцветные маски толпы.

Вокруг себя Николай разглядел музыкантов. Он узнал Курехина, Цоя, Федорова, Гребенщикова… За ними, почти неслышно прикасаясь тонкими палочками к ударным инструментам, подпрыгивал Густав Гурьянов. У самой рампы лежал странный предмет, похожий на соединенный воедино огромный плакат, точнее, три плаката, наклеенные друг на друга.

Вот первый, самый верхний, на котором был изображен Ленин в кепке, медленно отшелушился и упал в сторону зрительного зала. Люди подхватили его и разорвали на куски. Затем отслоился второй плакат с изображением Сахарова. Академик отделился от изображения, сел, облегченно вздохнул, снял очки и протер их салфеткой. Затем он встал с плаката и медленно пошел за кулисы. Наконец из третьего плаката показался Гаркуша. Он потянулся, махнул рукой в сторону Курехина и Федорова, провел ладонью по желтому ирокезу. Встал, передернулся и стал скакать по сцене, делая пируэты. На его пиджаке громко позвякивали медали времен Второй мировой войны. Гремела музыка, зрители орали, но Николай отчетливо слышал грохот этих орденов и медалей. Грохот буквально бил по нервам, разрывал голову, словно взрывы гранат.

* * *

Николай очнулся от того, что кто-то тряс его со всей силы за плечи и что-то кричал. Сначала крики долетали откуда-то издалека, но постепенно становились четкими, хорошо различимыми и болезненно громкими. Также начал прорисовываться облик того, кто кричал. Николай вытаращил глаза, хотел разглядеть человека, но все расплывалось. Фигура то проявлялась, то погружалась в темноту.

– Николай Викторович! Вы меня слышите? – кричал незнакомец.

Николай пытался протягивать руку к неизвестному, но тот словно был соткан из призрачной материи – расплывался, распадался на множество квадратов, кругов и треугольников.

– Это я. Даня. Вы не видите меня?

– Даня? – прошептал Николай. – Даниил? С телевидения?

– Да.

Теперь Николай действительно увидел Даниила. Тот стоял перед ним на коленях.

– Вас кто-то ударил? На полу кровь. И голова у вас в крови…

– Подожди, – прохрипел Николай. – Не ори ты так… Больно. По мозгам бьет.

Николай попытался приподняться. Даниил, держа его за плечи, помог сесть и прислониться к стене. Николай открыл глаза и пристально посмотрел на Даниила. Теперь он его видел отчетливо. Теперь он узнал его. В сознание впивались яркие краски на его футболке – красный, желтый, синий, розовый. Николай опять закрыл глаза.

– Вам плохо? Может, вызвать «Скорую»?

– Нет. Ни в коем случае, – запротестовал Николай. – Они меня заберут, работа застопорится еще на неделю. Мне нужно закончить… буквально сегодня-завтра.

– Хорошо. Тогда я принесу мокрое полотенце и поищу бинты. Если нет, сбегаю вниз, тут аптека за углом.

– Давай.

Даниил поднялся и отправился в сторону ванной. Николай слышал, как парень возится с полотенцем, тем самым, которым он накануне вытирал руки и лицо, слышал, как из крана с шумом полилась вода. Наконец Даниил вернулся и приложил мокрое полотенце к затылку Краснова. Николай немного поежился. Боль была сильной, но терпимой.

– Кровь остановилась, – сказал Даниил. – Видимо, задета только кожа.

Николай кивнул в ответ.

– Пойду поищу бинт и йод.

– Посмотри на кухне в ящиках.

– Хорошо. Если что, позвоним Василисе Вениаминовне.

– Нет. Не надо. Если что, сходишь вниз, в аптеку.

– Да…

Даниил направился на кухню, но Николай вдруг окликнул его:

– Постой! А как ты тут оказался?

Даниил застыл в нерешительности. Казалось, вопрос застал его врасплох, но он скоро собрался, посмотрел на Николая и тихо сказал:

– Дверь была открыта… Меня прислал Исаев. У меня новости для вас. Плохие новости.

– Не сомневаюсь.

– Ладно. Сейчас забинтую вам голову, потом расскажу.

– Ну, давай…

Даниил скрылся в конце коридора. Где-то вдали, очень далеко, как виделось Николаю, загорелся свет. Он переливался то голубоватыми, то розовыми оттенками. Краснов все смотрел и смотрел на эту светящуюся точку. В голове все ходило ходуном. Он никак не мог собраться с мыслями. Перед глазами маячила одна и та же картинка. Он падает, руками скользит по стене, а слева, в сторону входной двери, медленно уходит высокий, широкоплечий незнакомец. Николай точно запомнил, что, кроме продолговатого предмета, похожего то ли на монтировку, то ли на биту, в его руках ничего не было. Еще он припомнил, что тот оглянулся, но потом Николай окончательно потерял сознание, и все погрузилось в кромешную темноту.

Когда-то давно, в конце 1980-х, слушая песни Цоя, Кинчева, Бутусова и Гребенщикова, он питал иллюзии, что, вырвавшись из лап советской действительности, преодолев тиранию единого мнения так называемого народа или, попросту говоря, толпы, он, а вместе с ним и все те, кто так жаждал этой свободы от условных «мы вместе», обретет наконец тот самый сокровенный покой, который позволит ему сосредоточиться, позволит прислушаться к чему-то, что предназначено только для него одного. Но не тут-то было. Тирания или диктатура толпы, этой болезни народа ХХ века, после 1990 года стала еще более беспощадной, чем раньше. И речь шла не только о непременной обязанности примкнуть к одному из враждующих лагерей – патриотов или либералов. Этих извечных гвельфов и гибеллинов. Это, прежде всего, была тирания общества потребления. Все должны были либо продавать, либо покупать, либо брать кредиты, либо выдавать их, либо рекламировать товар, либо его производить. Все должны были соответствовать определенному штрихкоду.

Люди превратились в товар, в покупателей товара, в рекламщиков товара. И каждого, кто жил в этом обществе, рассматривали только либо как бренд, либо как ширпотреб, либо как производственный брак. Любое особое мнение, любой парадокс воспринимались этим обществом потребления как несоответствие качеству, несоответствие ГОСТу.

Николай понял, что, когда занялся делом Волкова, который, как выяснилось, не соответствовал никаким стандартам, когда проникся и стал тонуть в его судьбе, как в непроходимом болоте, Краснов прекратил быть идеальной машиной по производству фильмов, он сломался, стал представлять угрозу общему процессу работы телевидения. Исаев испугался. Исаев, возможно, стал задумываться о замене его на кого-то другого, как механик, который заменяет сломанную деталь станка на новую. Ему нужен был стандартный общепринятый общественный образ Волкова, а не тот, что скрывался где-то там, в глубине, в закоулках этой квартиры…

Спустя какое-то время Даниил вернулся, держа обеими руками продолговатый белый ящик. Он присел перед Николаем на корточки.

– Как ни странно… Аптечка… – сказал Даниил.

– А что странного?

– Да так… Мне все кажется, что Вениамин Волков – не человек.

– А кто же? – Николай через силу хихикнул.

– Не знаю… Все эти писатели прошлого напоминают мне то ли памятники, то ли каких-то несуществующих в реальности персонажей со старых фотографий. Они как будто неживые.

– Неживые?

– Да. Бронзовые памятники.

– Но Волкову еще никто памятник не поставил.

– Вот увидите – поставят.

Николай приподнялся. Даниил достал из аптечки бинт и стал его разматывать.

– Нет, друг, – отозвался Николай. – Мне Волков кажется именно живым.

– Живым?

– Да. Он словно и не умирал вовсе. По-прежнему бродит по этой квартире. Наводит меня то на одну деталь, то на другую.

– Забавно… А вот у меня к писателям, художникам и прочим деятелям искусств какое-то неопределенное отношение.

– Какое же?

– Ну, как вам объяснить… Со школы нам вдалбливают их биографии, словно сваи вколачивают или гвозди молотками вбивают. Пушкин! Толстой! Достоевский! Тургенев. Бам-бам-бам… Вот когда просто читаешь их, все встает на свои места, они словно бы сразу оживают. А как учителя за них берутся, так все… хочется бежать подальше от этих мрачных привидений на постаментах. Мертвых… Холодных… Давно утративших актуальность…

– Ты не прав, дружище. Хочешь быть классным журналистом, читай этих писателей. Только именно их и читай. Не чужие интерпретации. И не только тех, кого назвал. Как можно больше читай. В этих самых текстах – их плоть и кровь. Они самые живые из всех живых. Поверь мне. Я многих живых повидал за свой век… И много мертвых…

Даниил уставился на Николая своим пытливым взглядом.

– Странно… – сказал он. – Сам не понимаю почему, но я вам верю.

– Ну давай, перебинтовывай меня… Пока я окончательно не вышел из строя.

Даниил открыл баночку с йодом, смочил вату и как следует продезинфицировал рану. Затем наложил на рану кусок марли и стал перебинтовывать. Его бледное лицо с веснушками на щеках и переносице то приближалось, то удалялось. Николай смотрел на него и чувствовал, как постепенно приходит в себя.

Как только Даниил закончил перевязку, Николай попытался подняться с пола. Одной рукой он держался за стену, другой опирался на руку Даниила. В голове что-то тикало и хлюпало. Перед глазами скользили черные змейки. Он то открывал, то закрывал глаза. Когда полностью выпрямился, то чуть было снова не упал на пол. Даниил крепко схватил Николая за руку и посмотрел ему в лицо. Тот стоял с закрытыми глазами и шатался.

– Может, все же «Скорую» вызовем? – спросил Даниил.

– Даже не думай, – прошептал Николай. – Пока не увижу, что там творится в кабинете Волкова, не успокоюсь. Мне нужно найти кое-что.

– Что найти?

– Да так… Сейчас отдышусь. Ты скажешь, что там хотел Исаев, и пойдешь восвояси.

– Нет. Я не оставлю вас.

– Я сказал, пойдешь, значит, пойдешь. Помоги мне. Давай дойдем до кабинета.

– Это куда?

– Налево.

Даниил придерживал Николая за руку. Они медленно приближались к кабинету писателя. Дверь была закрыта. Когда они подошли вплотную, Николай толкнул дверь, которая со скрипом растворилась. Даниил и Краснов застыли от изумления. В комнате все было вверх дном. Книги, которые еще вчера стояли ровными рядами на полках библиотеки, валялись на полу огромными разрозненными кучами. Из стола были выдвинуты все ящики. Их содержимое тоже валялось на полу. Там же Николай разглядел красивую зеленую лампу, старинный чернильный прибор, а также папки, которые он осторожно просматривал все эти два месяца. На полу валялись и тетради, в которые Волков записывал размышления о встречах с маньяком Радкевичем. Одним словом, вся комната превратилась в хаос, в огромную кучу, в эклектику из мыслей Волкова, фактов его жизни, моментов, связанных с его семьей и его окружением.

Краснов прислонился к стене и тяжело вздохнул.

– Неужели этот тип меня опередил? – в отчаянии прошептал он.

– Кто? Тот, что ударил вас? – спросил Даниил.

Николай открыл глаза и пристально уставился на Даниила:

– Так. Что там хотел Исаев?

– Он просил все закончить к завтрашнему дню. Просил завтра начать монтировать и озвучивать фильм. Иначе он передаст все собранные материалы другому, и фильм будет выпущен без нашего участия.

– Сильно сказано…

– Что вы собираетесь делать?

– Что-что… Выполнять приказ начальства…

Даниил ухмыльнулся:

– В таком-то состоянии?

– Да… Ну ты иди… – сказал Краснов. – Мне еще нужно тут кое-что завершить.

– Нет. Я не оставлю вас.

– Я сказал, иди. Не спорь. Мне не до споров.

Даниил еще раз пытливо взглянул на Николая, но, убедившись в его непреклонности, нехотя развернулся и побрел в сторону прихожей.

– Подожди, – сказал Николай. – Провожу тебя и закрою дверь.

Проходя по коридору, Даниил с интересом разглядывал «фрески», составленные в конце 1980-х Волковым. Для него многие из этих лиц ничего не значили, ни о чем не говорили. Он все время спрашивал Николая: «Кто это?» – показывая то на Курехина, то на Ельцина, то на Горбачева, то на Рейгана.

– Ну ты, брат, даешь! – удивлялся Николай. – А еще в журналисты собрался.

– А что, они известные личности?

– Ну как бы да… Если бы их не было, возможно, и нашей нынешней реальности тоже бы не было. Давай. Учись, студент.

Даниил что-то буркнул на прощание, открыл дверь и прошмыгнул на площадку. Через открытое окно на лестнице долетали сигналы машин.

Николай закрыл дверь, повернулся и буквально замер от удивления. На том месте, где еще вчера висел тройной палимпсест, составленный из изображений Гаркуши, Сахарова и Ленина, зияла огромная дыра. Кто-то вырвал это тройное панно, а на его месте осталась голая стена и кусок древней как мир газеты с фотографией, на которой трактористу, стоящему около трактора, какой-то человек в широком пиджаке вручал букет цветов. Все трое – и Ленин, и Сахаров, и Гаркуша – словно разорвали сковывающие их бумажные рамки и сбежали из этой пустой квартиры, вырвались наружу, растворились в неизвестности.

Николаю стало не по себе. Но он постарался собраться и заглушить это неприятное ощущение, соединяющее чувство реальности и мистики. В памяти возникли видения, в которые он погрузился, когда упал, оглушенный ударом. Он вспомнил сцену и пляшущего Гаркушу, вспомнил, как Сахаров уходил куда-то за кулисы и как публика рвала на части плакат с изображением Ленина. Николай еще раз посмотрел на дыру, на изображение счастливого тракториста, на букет цветов и медленно побрел в сторону коридора.

Когда он дошел до кабинета Волкова и протиснулся внутрь, то какое-то время стоял в нерешительности, глядя на безнадежно огромные кучи книг, тетрадей, фотографий, ручек, карандашей и множества других предметов, в основном изготовленных из бумаги. Он подумал, что перед ним лежит огромный бумажный мир – и не просто книги, а их авторы, те, кто их написал. Они были свалены один на другого, лежали словно в обмороке. Вот из-под Толстого выглянул Достоевский, за ним показался Тургенев, дальше Лесков, потом Пушкин, Лермонтов, Баратынский. Дальше бумажные прямоугольники и квадраты превращались в Гёте, Шиллера, Гюго, Золя, Диккенса, Бальзака, Дюма, Бодлера, Пруста… Превращения не прекращались. Комната наполнялась телами, множеством обездвиженных тел. Николай тер руками лицо, тряс головой, но видения не исчезали. Они лежали с открытыми неподвижными глазами и молча смотрели на него.

Вот недалеко от правой ноги Артюра Рембо он разглядел ту самую фотографию, на которой человек в берете пил квас. Картинка начинала оживать. Тела писателей растворялись в воздухе. Зато появлялась огромная желтая бочка. У крана сидела тучная женщина, подносила к темно-коричневой струе прозрачную кружку и наливала квас. К ней подходили люди, брали кружки, шли в сторону опустевших книжных полок и растворялись в темноте. Человек в берете все пил и пил свой нескончаемый квас и хитро смотрел на Николая.

Краснов решил не отвлекаться на этот пристальный, буквально сверлящий его насквозь взгляд и попытался осмотреться вокруг. Он искал письмо. Обязательно желтое, в конверте с марками – старое, потрепанное… Но ничего не находил. Все было напрасно. Понимая, что теряет силы, он повернулся, вышел в коридор и побрел в сторону комнаты Александры Генриховны.

Комната была пуста. На полках – ни одной книги, все они, как и в кабинете Волкова, валялись на полу. В шкафу – ни одного предмета гардероба. Только внизу сиротливо стояла уже знакомая красная туфелька.

Он направился в комнату Василисы. Там тоже было пусто и тихо. Плюшевые зайцы, коты, медведи, резиновый Микки-Маус смотрели на него удивленно, словно не понимая, что он хотел найти здесь, среди детских раскрасок и коробок с давно засохшим пластилином. Он постоял какое-то мгновение, раскачиваясь из стороны в сторону. Затем собрал последние силы и побрел в сторону гостиной. Перед глазами все расплывалось. Голова была словно чугунной – тяжеленной и горячей.

Он вошел в гостиную, включил свет и с сожалением понял, что и здесь взломщик не терял времени даром. Все содержимое книжных полок валялось на полу, диван был немного сдвинут. Старая чашка лежала в углу, от нее откололась ручка. Бутылку с недопитым портвейном отшвырнули в другой конец комнаты. Клетчатое одеяло было расстелено на полу, словно ковер.

Николай понимал, что теряет сознание. Он еле стоял на ногах. Перед глазами все скользило и переворачивалось. Он сделал несколько шагов в сторону дивана. В этот момент что-то щелкнуло в голове, да так сильно, что ему показалось, как он буквально услышал этот щелчок. Он обхватил голову руками и рухнул на пол, уткнувшись лицом в уголок одеяла.